Текущее время: октябрь-ноябрь 2017 г.
организационные новости:
22.01 - Подводим итоги недели, голосования и прошедших недель, читаем результаты : В теме "Глас Администрации"
31.12 - С Наступаюшим, MarvelPulse! Свои поздравления оставляйте в разделе: С Новым Годом, Пульс!
06.11 - Новости и обновления в свежатинке : Глас Администрации
30.11 - С Днем Рождения, Пульсовцы! Читайте наши новости, их много в теме Глас Администрации
06.11 - Новости и обновления в свежатинке : Глас Администрации
27.10 - Как установить "плюсик" в нашей колонке новостей Глас Администрации
02.10 - Свежачок-свежатенка! Глас Администрации
31.08 - Я рисую на асфальте белым мелом слово СПИСКИ НА УДАЛЕНИЕ.
28.08 - Еженедельные новости но на этот раз во вторник. Упс)
28.08 - Новенькие, горяченькие 5 вечеров с Шельмой.
20.08 - Все, что вы хотели знать о Профессоре, но боялись спросить, в новых "Вечерах"!
>
можно обращаться к:
информация по игре
организационные новости:
Люди возвращаются на Землю, жизнь постепенно начинает входить в прежнее русло. Становление политической, экономической и финансовой ситуации по всему миру.

31.08 - Возвращение людей из "Города на Краю Вечности".

05.08 - Команда Икс побеждает Апокалипсиса, Всадники перестают существовать.

07.05 - Профессор Икс, Тони Старк, Клинт Бартон и Елена Белова осуществляют первый телепатический контакт;

02.04 - Щелчок Таноса
нужные персонажи
лучший пост
" акрепив наушник, чтобы в любой момент связаться с Эшелоном, Михаил вышел вперёд, до конца не уверенный стоит ли толкать какую-то воодушевляющую речь. Казалось, все они из одного теста и должны понимать ситуацию и друг друга уже без слов. Все формальности со знакомством и стандартными любезностями уже были выполнены, поэтому сейчас разговор был лишь по делу. [читать дальше]
недельные новости

Marvel Pulse: Feel the Beat

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Case closed » [21.05.2017]: [I’m just gonna hurt ya]


[21.05.2017]: [I’m just gonna hurt ya]

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

http://ipic.su/img/img7/fs/tumblr_pfycixU9Hz1s0y188o1_500.1543161650.gif

Дата, время: Через пару дней после грандиозной ссоры  Место: Школа Ксавьера
Участники:
Эрик Леншерр, Чарльз Ксавьер

Описание событий:
Они не разговаривают до сих пор, и каждый уверен что его решение было правильным. Но на самом деле не правы оба. И в этой соре нет никакого смысла. Разве что повод сделать предложение. Очень в духе Эрика.

+1

2

Чарльз не разговаривает с Эриком уже два дня. Впрочем, Эрик и сам не настроен на разговор. Они ночуют в разных спальнях, утром выходят на общий завтрак. Эрик мрачен, не отрывает взгляд от тарелки и молчит. Выглядит он откровенно паршиво, но Чарльз пока что не беспокоится. За Эриком ухаживает Лорна. Подсовывает еду, и он хотя бы что-то ест, чтобы не огорчать дочь. Отвлекает, выводит на разговор. Лорне все еще неловко, но она быстро учится. Чарльзу это нравится – с души словно тяжесть всего неба падает. Сам Чарльз выглядит как обычно – одет с иголочки, причесан, пахнет своим любимым одеколоном, гладко выбрит. Улыбается, шутит. Мастерски отвлекает внимание – никто и не замечает, что он тоже не прикасается к еде. Только пьет очень много кофе. И тоже не смотрит на Эрика. Они ведут себя как два малолетних идиота. Все идет не так, и неуловимое напряжение повисает в воздухе каждый раз, когда Чарльз и Эрик оказываются в непосредственной близости друг от друга. Все это замечают, но никто не решается задавать вопросы. Чарльз читает в их мыслях целый рой предположений, но ни одно из них даже близко не похоже на правду. Большинство думает, что причиной размолвки стал очередной спор из-за людей мутантов. Кто-то считает, что старые обиды не дают возобновиться былой дружбе.
Правду знают единицы. Лорна. Хэнк. Логан. И если Лорна принимает сторону Эрика, то Логан и Хэнк, кажется, решают играть в телохранителей Ксавьера. Стараются надолго не отлучатся, даже во время занятий караулят поблизости. Это и мило, и одновременно раздражает. Чарльз выдерживает полдня, потом вежливо просит их прекратить. Потом просит еще раз. И еще. Потом просит уже не так вежливо, и это срабатывает.  Спать Чарльз ложится в полнейшем раздрае. Поднимает щиты на максимум, отгораживается от всего мира… И минут через десять снимает их – случится может всякое и в любой момент. Апокалипсис. Всадники. Телепат должен быть всегда доступен.
Эту ночь Чарльз не спит, как не спал предыдущую. С утра у него не получается держать лицо так, как получалось вчера. Его внешний вид по-прежнему идеален, но под глазами уже видны темные круги. Чарльз уже не улыбается, не ест и никак не маскирует отсутствие аппетита. И постоянно поглядывает на Эрика. Эрик на него тоже смотрит, но взглядами они не пересекаются. И расходятся в коридоре в разные стороны. Сегодня у Чарльза занятий нет, только рядовые дела. Он быстро разбирается с бумагами, совершает нужные звонки. Потом подглядывает за Эриком – к нему в разум не лезет, а нагло пользуется глазами окружающих. И то, что он видит, ему не нравится.
Эрику очень плохо. Ему гораздо хуже, чем Чарльзу. Какое-то время Ксавьер из принципа держится. Потому что сколько можно прощать Эрика? Его слова, его поведение. Его упертость. И Чарльз на самовнушении и постоянных спорах с самим собой выдерживает до ночи. А потом психует, выбирается из кровати, берет бутылку коньяка и сигареты, и отправляется в комнату Эрика.
Дверь не заперта. Эрик, само собой, не спит. Сидит на подоконнике у распахнутого окна и курит в затяг. Вся комната пропахла табаком.
И отчаянием.
У Чарльза тут же начинает тянуть где-то за грудиной. Вина обрушивается как мешок на голову, пальцы начинают дрожать. Одна чертова ссора свела на нет все то, к чему они шли они так долго. Чарльз не чувствует присутствие Голода, но понимает, что до этого недалеко. Но что-то все равно мешает ему сказать «прости меня» первым. Наверное то, что сначала им все же надо поговорить, чтобы каждый знал, что именно вложено в это «прости». Простыми формальностями не отделаться.
- Эрик, - Чарльз нервно оттягивает ворот пижамы и ставит бутылку на тумбочку. Туда же кладет сигареты. – Нам нужно поговорить.

+1

3

Эрику ничего не хочется. Ни жить, ни думать, ни есть, и даже существовать. Ему настолько хреново, что все вокруг кажется бессмысленным и бесцветным. Если бы не Лорна, он бы, наверное, вообще не вышел из своей комнаты и пролежал серым трупом в кровати, разглядывая бесцельно белый потолок комнаты.
Чарльз не понимает насколько сложно смириться с тем, что у Эрика были возможности зацепиться за эту жизнь. Он думал что спасает Лорну от опасного отца, от всадников, но совсем не подумал что Эрику нужны были причины. Он не мог, не должен жить только ради Ксавьера.
Иначе будет вот такая вот хрень. Когда нет смысла ни в чем, и все твое естество тянется к прошлому, которое безвозвратно утеряно, а близкий человек…тебе просто больно на него смотреть.
Эрика разрывает изнутри противоречивые чувства. Он вообще не любит чувствовать себя настолько человечным и чувственным, но Чарльз славно постарался, сшивая разум Эрика по кусочкам. Заставил захотеть, ради самого Ксавьера, заставил жить.
А теперь, нахрена Эрику эта жизнь, если в ней нет того единственного лучика света, ради которого он открыл свои глаза?
Для всех них с момента смерти Магды и Нины прошло больше пятидесяти лет. Они и знать не знали, что у Магнето существовали жена и дочь. Но для Эрика не прошло даже полгода. Это все еще живая кровоточащая рана и он не знает сколько пройдет прежде чем она начнет заживать. После условных похорон с пустыми могилами легче не стало.
А сейчас все эти паршивые мысли к Эрику возвращаются с троекратной отдачей. Он вспоминает песни, которые они пели с Ниной по вечерам и очень старается рассказать об этом Лорне, но только так, чтобы их никто не видел. Потому что на лице Эрике Леншерра не может существовать слез, а его холодный стальной взгляд не бывает полон таким количеством чувств.
На Лорну действует, она к нему тянется. И он бы хотел ей подарить что-то больше кроме собственной тоски и мрачных мыслей что рядом с ним опасно.
Но Чарльз не попытался даже дать ему шанс, решив все за него. Эрика не просто беспокоит такое недоверие, оно его больно ранит, вызывая глухое раздражение, злость и самую настоящую обиду. Обиду на то, что ничего не бывает вечным. И даже любимый человек не верит в твои собственные силы.
Так ты думаешь обо мне, Чарльз, да?
Эрик с трудом спускается на общий завтрак. Чарльза он не игнорирует специально, просто не хочет с ним говорить, потому что боится, что снова начнет с того же. Или что-нибудь сломает. Когда он проходит холл случайно цепляясь слухом за разговоры детей, то едва ли сдерживается от того, чтобы не сломать телек, который они смотрят.
Они говорят о том, что Магнето выглядит ужасно страшным. И что он обижает профессора.
И в этом есть некая правда, потому что Магнето постоянно обижает профессора. Эрик устал. Сейчас его черная дыра в сердце разрастается до размеров настоящей воронки, и еще чуть-чуть, он точно услышит голос Всадника.
Голод любит когда Эрик подавлен. Так легче завладеть разумом, снова добраться до тела.
Но те дети правы. Леншерр опасен, а их любимый профессор кажется этого не осознает. Или осознает, но очень выборочно. В самом деле, что ему такого может грозить рядом с неуравновешенным маньяком помешанном на контроле еще и умеющим управлять металлом? Металлом, Чарльз, из него сделана твоя коляска, например.
Но нет, он решает что его дочь находится гораздо в большей опасности, чем он сам. И где в этом логике?
Эрик пытается прятаться за бумагами школы, хотя его никто не просит. Уже нет, он слишком паршиво выглядит, а Хэнк и Логан знают отлично откуда он вернулся несколько дней назад. Легче от этого не становиться. Эрик не слепой, он видит как они охраняют Чарльза, и от этого становится куда горше.
В голове какая-то каша. Эрик смотрит на строчки букв перед ним, стараясь отсортировать очередные письма, и не может не срываться.  Впрочем, в письмах тоже полный кавардак.
Мистер Бейкер, вы ограниченный идиот. Мы с большим интересом ознакомились с вашей статьей und dieser ist verdamte Scheisse*. Школа профессора Ксавье не делает детей мутантами, Arschkopf**. Ваше мнение построено на предположении, что мутантом можно стать. Эта распространенная ошибка основывается на том, что манифестирование мутации чаще всего происходит в период пубертата. Создается впечатление, что способности возникают ниоткуда или что ими можно заразиться. Das is bldes Unsinn. Однако, на самом деле, мутация развивается вместе с плодом и формируется задолго до рождения. Das geht mir wirklich auf die Eier. Чарльз, Чарльз, что я буду делать, если так будет и дальше? Stopp. Leise. Ruhig. Halt die Schnauze***. Мистер Бейкер... Блядь, я так не могу. Где зажигалка? Нужно взять себя в руки. Если я буду об этом думать, я ебнусь. Мы же помиримся? Чарльз, почему ты думаешь что я не могу? Я что, правда так опасен? Так зачем я здесь? Я не умею надеяться, Чарльз, я умею только бояться. Стоило только начать, как все пошло по пизде. Я не могу тебя потерять. Я. Не. Могу. Leise, leise... Leise****. Вот так. Держись. Возьми зажигалку. Открой окно, не кури в кабинете. Успокойся. Просто подожди. Может, завтра, может, через неделю. Через месяц. Не будь идиотом. Допиши письмо. Займись делом. Поговори с кем-нибудь, это помогает. Ты меня бесишь. Меня бесит мой внутренний голос, подумать только. Не паникуй. Не наделай хуйни. Подожди.
И так по кругу.
В конце второго дня Эрик даже на ужин не приходит. Тащит кое-какие письма с собой, бездумно пытаясь придумать как ответить на то, что все еще присылают по почте в школу Ксавьера. А про интернет он даже думать не хочет, туда Эрик еще не заглядывал.
Когда дверь внезапно открывается ночью, Эрик даже не вздрагивает. Он чувствовал коляску еще в коридоре, и постоянно следит за ее передвижением. Нервно. Украдкой.
Но Леншерр совсем не ожидает увидеть на пороге Чарльза с бутылкой коньяка и пачкой сигарет. Ему становится только хуже, потому что Чарльз смотрит этими своими невозможно голубыми глазами, продирающими до самой души, и сразу хочется сжаться, согласиться со всей той хуйней что он успел натворить, даже если это вообще не относилось к Магнето.
- О чем ты хочешь поговорить, Чарльз? – Эрик отлепляется от подоконника, делает еще одну нервную затяжку и садится на край кровати, подтягивая одеяло сразу чтобы набросить его на плечи. У него почти синие губы, осунувшееся обострившееся лицо, лихорадочный тусклый взгляд и пустота в голове.
Чарльз, я не хочу так жить. Я вообще уже жить не хочу. Что мне делать? Разве так будет всегда?
- Я не уверен, что смогу адекватно отвечать тебе, друг мой. Меня все еще гложет твое недоверие. Зачем я тебе такой нужен, если ты даже сам не веришь в то, что у меня получится? У нас получится? – Эрик поднимает взгляд, и задает эти вопросы Ксавьеру прямо, в лоб, мол, давай по-честному, как мы умеем. Испортим все до конца, так хоть будем знать за что.

Нем.яз* - и это ебаная хуйня. ** -  головожоп, *** -  Это тупая чушь. **** - Как меня все заебало. ***** - Стоп. Тихо. Спокойно. Заткни пасть.

+1

4

- О чем ты хочешь поговорить, Чарльз?
- О нас.
Чарльз тянется вперед, привстает, опираясь на подлокотник коляски одной рукой. Второй поправляет плед и украдкой, будто бы случайно,  касается  тыльной стороной ладони небритой щеки. Кожа у Эрика очень холодная, губы синие, но закрыть окно Чарльз сам не сможет. А создавать конструкт не хочется.
Чарльз неловко падает назад в кресло и старается улыбнуться.
- О том, что произошло. – Чарльз медлит, подбирая слова. – В тебе я не сомневаюсь, Эрик. Ты сделал бы все, чтобы не дать дочь в обиду. И сделаешь. Я опасался не того, что ей навредит Голод. Я опасался и опасаюсь Апокалипсиса. Эрик, он мог прочитать твой разум, мог узнать о ней и забрать ее. Чтобы контролировать тебя. И ни ты, ни я не смогли бы ему помешать. И простить бы это себе не смогли.
Чарльз взгляда не отводит. Он не считает себя правым, потому что в его поступке много… не совсем честного, жестокого и двусмысленного. Это просто меньшее зло с оглядкой на обстоятельства, но все равно зло. Это понимает Эрик, это понимает сам Чарльз. Но все же Ксавьеру хочется, чтобы Эрик понял. Не обязательно принял – не сможет он принять. Просто понял, почему Чарльз поступил именно так.
- Эрик, просто выслушай меня. Апокалипсис появился неожиданно. Вот его не было – и вот он есть. И первое, что он сделал – забрал Реми, Курта и Элизабет. Моих учеников. Моих детей. Без насилия, без угроз. Просто нашел их слабые места, прочитал их сомнения и желания и предложил им то, что не мог предложить никто другой. И они ушли. Он изменил их. А потом я узнал, что он изменил и тебя.  Это был тот удар, который я до сих пор не могу пережить. Да, мы смогли загнать Голод поглубже, и… Сначала я подумал, что лучше тебя сразу познакомить с Лорной. Что это даст тебе дополнительные силы противостоять Голоду и Эн Сабах Нуру. Что… - Чарльз знает про Нину. Он видел это в разуме Эрика, когда они сражались с Голодом. – Тебе не будет так больно. Не сразу, со временем. А потом мне приснилось, как он узнает о ней, приходит и говорит, что ты, ее отец, рядом с которым она так хочет быть, принадлежишь ему. И ее единственный шанс – уйти с вами. И она уходит. Я… Я не предсказываю будущее, Эрик. Но этот вариант был весьма вероятен.
Чарльзу хочется пересесть из коляски на кровать. Обнять Эрика за плечи, погладить по голове. Разлить по стаканам коньяк. Но вместо этого он тянется к сигаретам, достает одну и щелкает зажигалкой. В последнее время Чарльз слишком много курит, хотя бросил более сорока лет назад.
- Я не прав в том, что лишил тебя этих дней с дочерью, Эрик. Это было жестоко. И, возможно, не так уж необходимо.  За это я прошу у тебя прощения, - им обоим сложно признавать ошибки. Чарльзу чуть легче – за свою жизнь, которая, так уж вышло, оказалась в два раза длиннее жизни Эрика, он кое-как научился. – Но и ты попытайся понять, что мое решение не было блажью. Да, Лорна – не моя дочь. Но я тоже люблю ее, Эрик.
Чарльз не знает, захочет ли Эрик его слушать. И услышит ли. Это слишком больная для него тема. Два раза у него забрали семью – и теперь получилось так, что Чарльз пусть и на время, но лишил его этого в третий раз. 
- И тебя люблю.
Вот так прямо Чарльз говорит это впервые. Не утешая, не пытаясь успокоить, не имея в виду простое «ты дорог мне, друг мой». Да у него, в общем-то, и возможности сказать не было. Сначала Голод, потом работа над социализацией Эрика и его адаптацией в школе, потом вот этот случай с Лорной… Все их обоюдные «признания» выглядели попытками… Чего именно? Оправдания своего нежелания оставаться в одиночестве?
- С того самого момента, как вытащил тебя из воды, отодрав от подводной лодки Шоу. Эрик, я…
Чарльз сбивается, мотает головой, нервно затягивается. Так, что сигарета догорает до фильтра и обжигает пальцы. Пепел падает прямо на пол, на раритетный настоящий персидский ковер, но Чарльзу сейчас плевать. Хотя он и склонен привязываться к определенным вещам.
- Я надеюсь, что у нас получится. Но для этого мы оба должны вкладываться. И учиться разговаривать друг с другом. У нас получалось раньше. Получится и сейчас, если мы постараемся. Но, Эрик, я не могу каждый раз лезть в твою голову. А ты не можешь пытаться угадать, полагаясь лишь на воспоминания обо мне и моих прежних привычках. Нам нужно говорить. И чем чаще, тем лучше.   
А вот с разговорами у них как раз пока что совершенно не складывается. Эрик не привык говорить. Он привык делать, никому не объясняя мотивы своих поступков. А Чарльз… Чарльз запросто может исполнять роль психолога для кого-то, но сам раскрыться не в состоянии. Он всегда все скрывает, прячет глубоко внутри. У профессора нет проблем, нет сомнений, нет слабостей. А у Чарльза их вагон и тележка – и о них он говорил только пару раз, и то во время ломки. Давно.
- Скажи что-нибудь, Эрик. Пожалуйста.

+1

5

— Скажи что-нибудь, Эрик. Пожалуйста.
- Я не знаю что тебе сказать, Чарльз. Все что ты говоришь звучит таким правильным, а я вообще весь неправильный. Я вообще не знаю что мне думать теперь и делать. Ты, даже ты решил что я ненадежен. Что отдам Лорну Апокалипсису, - И Эрик не хочет понимать, почему Чарльз решил за Эрика все опять, но если вдуматься, если очень постараться, хотя бы попробовать поставить себя на место самого профессора, то оказывается его слова имеют смысл. Что Апок мог прийти за Лорной точно так же, как пришел за самим Эриком. И тогда бы у него было не просто физическое преимущество над Магнето, но и тот человек, ради которого бы Эрик по собственной воле уничтожал бы мир.
Но Чарльз не имел права поступать так. С ними обоими. С Лорной, с Эриком. Он ведь не может знать наверняка, чего бы Эрику стоило желание защитить свою дочку. У него был бы смысл, был бы кто-нибудь кроме самого Чарльза, но как странно получается, о себе Чарльз не подумал, что ли?
- Чарльз, а как же ты? Ты решил за нас с Лорной, а как же ты сам? Ты разве не боишься, что я все равно сломаюсь и увезу тебя. Тебя отдам ему в руки, только потому что проиграю всаднику. Ты думал, что я сейчас способен сделать с миром, если у меня отберут тебя? Ты о себе вообще думал? Никто со мной не может быть в безопасности. Ты в том числе, - Удивительно. У Эрика есть его шлем, стоит его только надеть, и Чарльз не сможет пробить его защиту вообще никак, все, считай Апокалипсис обеспечен самым сильным телепатом на планете.
Чарльз, о чем ты вообще думаешь? Тебе не кажется, что твое доверие ко мне какое-то очень…выборочное. Лорну ты любишь, а себя нет? Думаешь, я ничего не смогу с тобой сделать, мой друг? Думаешь, ты успеешь? А если нет, Чарльз? Ты подумал, что будет со мной?
Эрик молчит, а все внутри него содрогается, стоит Чарльзу признаться в любви. Вот так обдумано, по серьезному, как настоящие взрослые люди, не в отчаянье или порыве страсти, когда одиночество и тоска давит на затылок, а именно так, когда ничего от тебя не зависит, и вы, вроде бы, откинули все завесы.
- Чарльз, я тоже тебя люблю. Так сильно, что мне почти страшно от этой любви. Я никого так не любил, я вообще не знал что способен любить. Но ты прав, я почти ничего о тебе не знаю нынешним. Крохи твоих воспоминаний, вовремя попыток меня вернуть из-под контроля всадника, твой голос и твой взгляд, это все что у меня есть. Но даже если я и хочу тебе что-то сказать, ты все время занят. Спасением мира, людей, твоих детей. Ты не задумывался о том, что у нас нет времени на такие разговоры? Я все время рядом, я все время заставляю тебя волноваться, мы даже спим с тобой в одной кровати. Спали, - Эрик поспешно поправляется, заходится в кашле и сильнее кутается в плед, ему совсем не мешает запах сигарет Чарльза, он вообще теперь запах табака не чувствует, только холод и боль.
И черную дыру, разрастающуюся в груди с геометрической прогрессией. Чем больше слов, тем дальше ее края. Уже и света в конце туннеля не видно, но маленький лучик идущий от взгляда Ксавьера все еще виден, и Эрик отчаянно цепляется за меня.
Не надо, Чарльз, не оставляй меня так. Я же правда не выдержу. Не ломай меня, я так устал от этого.
- Но ты все время занят. Знаешь, это даже не упрек, у меня вообще на это права нет. Но ты и сам не хочешь говорить о своем прошлом, том, которое я пропустил. Так как я могу что-то узнать, если тебе об этом говорить на самом деле не хочется? Знаешь, что мне рассказал вчера Хэнк? О том, что ты сорок лет назад пил, курил и кололся. А знаешь кто в этом был виноват? – Эрик тянет кривую улыбку, немного скалится, и кажется что его лицо становится еще бледнее.
Его вина подтачивает последние остатки самообладания и веры в то, что у него будет хотя бы завтра, не то что будущее.
Что в этом завтра будет еще и Чарльз, ради которого, вроде как, Эрик пытается жить. Только вот надо ли? Может все-таки сдохнуть и не причинять столько боли дорогим его людей?
Хватит уже, он и Лорну подвел, и Нину с Магдой, теперь еще и Чарльз отдувается.
- Знаешь, я хочу все знать. Вообще все. Это не честно, что ты видел всю мою жизнь, там, пока мы были рядом с Голодом. Я тоже хочу все знать. Чтобы ты мне показал что-то, рассказал сам, чтобы я не вытаскивал из тебя это, ожидая, когда же у тебя найдутся силы и время на подобное. Я устал, Чарльз. Я так устал чувствовать себя виноватым. За то, что не могу защитить Лорну, за то, что не был с тобой рядом тогда, когда тебе это нужно было больше всего. За то, что сдался так глупо и попал в лапы Апокалипсиса. За то, что причиняю вам бесконечную боль и страдания, - Эрик вдруг опускает взгляд, кусает губу и роняя плед на кровать резко сползает под ноги к Чарльзу, кладет голову ему на колени, ныряя под руки и тяжело дышит, пытаясь подобрать правильные слова.
- Я все еще злюсь на тебя. За то, что ты в меня не поверил. Но и ты меня прости, за все мое недоверие к тебе, за обиду, с которой я не могу разобраться. Я так устал, Чарльз. Так устал, - Эрик поднимает взгляд на Ксавьера, смотрит этими своими стеклянными глазами цвета жидкой ртути, и непонятно что на самом деле прячется за ними кроме отчаяния.
Разве он может верить в них? Разве это конец?
- Почему ты не рассказал мне об этом? Тебе стоило. Это так же важно, как смерть Магды и Нины, - Ну вот, Эрик наконец-то решается произнести имя бывшей жены наедине с Чарльзом вслух, а не только в мыслях.

+1

6

- Эрик, повторяю еще раз. Я не решил, что ты ненадежен. Ты бы защищал свою дочь до последнего. Но в одиночку с Апокалипсисом никому из нас не справиться. И… Эрик, поставь себя на мое место. Представь себе… Ты заботишься о моей дочери, о которой я не знаю. Я нахожусь под влиянием мутанта, который сильнее меня. И который может использовать мою дочь, чтобы привязать меня к себе еще сильнее. Стал бы ты так рисковать? Я уверен, что не стал бы. Я признаю, что не думал в тот момент о тебе. Я думал о ее безопасности. Я ведь не собирался скрывать ее вечно, Эрик. Я бы рассказал тебе все.
Чарльз действительно не собирался хранить эту тайну вечно. Он наоборот хотел сделать все правильно. Дождаться момента, когда Апокалипсис будет уничтожен, а Эрик придет в себя. Он бы заранее подготовил Эрика. Да и Лорну тоже. И их встреча прошла бы совсем не так… напряженно. И не так болезненно.
- И я не планировал становиться для тебя единственным якорем, Эрик. Не буду скрывать, что мне это…льстит. Я любил тебя с момента первой встречи, и то, что ты настолько… не побоюсь этого слова, зависим от меня… Не знаю, как описать эти чувства. Эта власть кружит голову. И поэтому мне так хочется, чтобы ты сам хотел жить.  Сам по себе. Без меня. Да, мне опасно рядом с тобой. Но и тебе опасно рядом со мной, Эрик, потому что я тоже не святой. И чем глубже омут, тем страшнее черти.
Чарльз прекрасно понимает страхи и опасения Эрика. Они не лишены основания. Эрик действительно может проиграть Голоду, и тогда, возможно, жить Чарльзу останется не так уж долго. Потому что он знает, что не станет ошейником на шее у Эрика. Или той самой красной кнопкой, при нажатии на которую Магнето уничтожит человеческую цивилизацию, оставив только избранных. Если вдруг такая ситуация случится… Чарльз прожил уже достаточно, чтобы найти силы убить себя. Главным было бы успеть попросить Эрика держаться. Победить. Последнюю просьбу Эрик бы выполнил. Не смог бы не выполнить. Но Чарльз прячет эти мысли так глубоко, чтобы никто не дотянулся.
- Теперь у тебя есть не только я. Теперь у тебя есть дочь. Появятся и друзья. Все будет хорошо, Эрик.
Эрик прав. Они действительно почти не разговаривают не потому, что Эрик не хочет или не может, а потому, что у Чарльза нет времени. Он не бежит от разговоров, не пытается что-то скрыть, просто времени действительно практически нет. И поэтому он благодарен Эрику за то, что тот каждую свободную секунду рядом.  За это молчаливое присутствие, за незаметные на первый взгляд знаки внимания. Эрик ведь заботится о нем как умеет. И заботится гораздо больше, чем сам Чарльз об Эрике.
- Это упрек, на который ты имеешь полное право. Потому что я действительно виноват. Принимаю как данность то, за что должен быть безмерно тебе благодарен.  И… Ты имеешь право знать.
Чарльз понимает, что сейчас не самое лучшее время для откровений. И тем более не время для того, чтобы делиться воспоминаниями. Эрик слаб, раздавлен. Эрик сходит с ума. А то, что может рассказать ему Чарльз, задавит его чувством вины. Но… Как ни странно, именно сейчас, в это далеко не лучшее время, Чарльз чувствует, что открыться будет наиболее правильным решением.
- Наклонись, пожалуйста.
Чарльз касается холодными пальцами висков Эрика. Улыбается сочувствующе и виновато, будто заранее извиняясь за то, что хочет сделать.
- Прости меня.
Чарльз не сможет рассказать. Понадобится несколько лет, чтобы все рассказать. И всего лишь пара минут, чтобы показать. Бонусы телепатии – мысли, в конце концов, гораздо быстрее скорости света.

…Чарльз улыбается Хэнку, благодарит медсестру. Уверяет их в том, что все отлично. Просит Хэнка принести завтра чего-нибудь сладкого и вредного. И цветов милой даме, которая каждый день помогает ему выглядеть прилично. Они ничего не замечают, и в мыслях Хэнка Чарльз видит радость от того, что все складывается не так уж плохо. Маккой действительно рад – он боялся, что Чарльз, узнав о том, что навсегда прикован к коляске, не захочет жить. Вот только правда состоит в том, что Чарльз действительно не хочет жить. Просто он, видимо, талантливый актер. Когда все выходят из палаты, Чарльз кусает губы, глотает застрявший в горле крик отчаяния, и ссыпает в ладонь очередную порцию таблеток. Там, под второй наволочкой подушки, их скопилось уже больше тридцати. Ему нужно еще столько же, чтобы наверняка.
… Чарльз выбирается из глубочайшей депрессии, снова начинает жить. Учиться испытывать радость и удовольствие от самых банальных вещей. Сближается с Алексом, смеется над глупыми шутками Шона. По-настоящему дружит с Хэнком. А потом все ломает война и многократно возросшие телепатические способности. Крики в голове становятся такими громкими, что Чарльз не слышит своих собственных. Чужая боль настолько сильна, что  Чарльз не чувствует ни жажды, ни голода, ни холода, ни собственной боли. Он до крови раздирает лицо, задыхается, даже пытается вышибить себе мозги. Хэнк в ужасе, он пытается помочь, и помогает так, как может. Чарльз сам повышает дозу. Чарльз сам спивается и подсаживается на иглу, чтобы стереть воспоминания о прошлом. Он практически уничтожает себя.
… Он снова выбирается. И вроде как на этот раз ему гораздо легче. Он сам выбирает жизнь в коляске и свои способности. Строит все с нуля. Жизнь налаживается, и на первый взгляд Чарльз кажется счастливым. Его любят и уважают ученики, у него есть друзья… И нет возможности быть слабым. Просто так сложились обстоятельства. Роль обязывает. И тем больнее бьет страх родных и близких. Они все боятся телепатов. Все. Явно или подсознательно, но боятся. Даже Хэнк. С каждым годом одиночество все сильнее, Чарльз все глубже и глубже запихивает отчаяние. А потом появляются Скотт и Джин. Первый безоговорочно верит Чарльзу и в Чарльза. Вторая – такая же, как сам Ксавьер. Только Чарльз теряет и их. Вокруг него – прежняя зона отчуждения и призраки тех, кого он потерял. Каждый вечер он смотрит на четыре фотографии. Скотт. Джин.Рейвен. Эрик. Его сын, его дочь, его сестра и единственный человек, которого Чарльз любил. И против всех законов продолжает любить.
… Чарльз теряет учеников. Апокалипсис нависает грозной тенью, голову снова заполняют крики умирающих, чужая боль выворачивает наизнанку. И… Эрик. Эрик. Эрик. Несмотря на то, что мир вокруг них вот-вот рухнет, несмотря на усталость, страх, агонию, Чарльз по-настоящему счастлив. Безумно, против всех законов логики и морали, он счастлив.

Чарльз убирает руки от лица, но только для того, чтобы положить их ему на плечи.  Он показывает Эрику все. Все светлое и все темное, что в нем есть. Все манипуляции с чужим сознанием, политические интриги, эти шахматные игры со ставкой на жизнь – в омуте действительно водятся зубастые черти. Чарльз бледен – он словно заново проживает всю свою жизнь, и это ужасно выматывает. А еще ему страшно. Эрик может встать и уйти, и Чарльз не лезет в его голову, потому что боится услышать то, что снова лишит его надежды.
- Пожалуйста, останься со мной навсегда. Я не смогу вот так всю жизнь еще раз.
Чарльз тоже устал. Он не такой сильный, как все привыкли думать.
Чтобы поцеловать Эрика, ему приходится повиснуть у него на шее и почти вывалиться из коляски.

+1

7

Это похоже на агонию. Медленную, мучительную, где каждая мысль пронизана отчаяньем и болью, и под этим практически невозможно дышать. Эрик хочет спросить: «Чарльз, как ты вообще выжил?», но даже рта открыть не может. Все что он чувствует это как вина обретает форму, с каждым воспоминанием Ксавьера она растет все больше и больше, превращаясь сначала в остров, потом в материк, а потом и во всю планету. Кажется, Эрика мутит от такого количества информации, и он теряется в этой боли окончательно, теряются связи с внешним миром, он даже не ощущает рук Чарльза.
Зато прекрасно чувствует, когда нет ног. Их просто нет, не существует, а те два обрубка кажутся насмешкой над собственной жизнью, словно кто-то посмеялся, оставляя их на твоем виду, и ты все время на них смотришь, но не можешь ими пошевелить. Или почувствовать. Вообще ничего.

Эрик точно знает кто в этом виноват. И он себя просто ненавидит. Так же отчаянно, как делает это Чарльз в моменты осознания что все кончено. Он никогда не будет ходить. Ни-ко-гда. Слышишь, Эрик? Но это не самое худшее. Худшее то, что Ксавьер осознает потом, когда справляется и с этим ужасом. Он любит этого падонка. Так отчаянно сильно, что почти невозможно без мыслей о нем жить. И все два года Чарльз пытается его не трогать, пытается не слышать, но все равно украдкой касается разума, в те редкие моменты, когда он доступен. Эрик слишком часто носит шлем. Проходит еще десять лет, и Чарльз об этой боли почти забывает, начинается другая. Война, крики, чужая боль, чужие смерти, и он не видит себя за ними.
Он вообще ничего не видит.
А потом перестает видеть и Эрика. Совершенно случайно. Это будто погаснувшая спичка. Ни зажечь, не спасти оттлевшую древесину. Она кончилась, как уголек, рассыпалась в прах, и совершенно точно понято – Эрика нет. Он умер, исчез. Его разума не существует. И первые десять лет ты еще пытаешься его найти, по привычке, но потом твое сердце устает натыкаться на удручающую пустоту. Ты так устал, мир слишком велик, а ты остался совсем один.
Они все тебя оставили. Рейвен, Джин, Скотт. Эрик. Но Эрик был самым тяжелым и самым мучительным воспоминанием. Единственный человек, которого Чарльз Ксавьер по-настоящему любил.

Эрик и понимает, и отказывается понимать. Для него это слишком много. Это так много, что не хватит и десяти жизней чтобы оплакать каждую минуту боли, отчаяния, и одиночества, которые пришлось пережить Чарльзу.
Эрик очень хочет позвать Чарльза, но рот не раскрывается, губы дрожат, он даже бледнеет еще больше, и руки плохо слушаются. Эрик едва ли успевает поймать Чарльза, прижать к себе, и баюкать, содрогаясь от боли с лез. Он целует эти губы так отчаянно, что хочет кажется выдрать зубами все звуки из Чарльза, выцеловывать весь его плачь, вой, несказанные тысячу раз слова «Я тебя люблю».
У этих чувств нет края и конца, это вообще невозможно описать. Эрик не знает, что это, но это уже даже не любовь и не зависимость. Они связаны, сшиты по швам, в каждой своей ране, смешаны атомами, разбиты на куски, и каждый дополняет друг друга. Два сердца, одна судьба, единственное желание. Так нельзя жить или любить, так даже существовать нельзя.
Разве хотя бы один человек добровольно согласился раскрыть все свои секреты, самые грязные мысли, самые болезненные и смущающие воспоминания? Это все равно что вспороть свою грудную клетку, раскрыть ребра напоказ, и вырвать сердце вкладывая его в руки другого?
Эрик, ты бы так смог?
Но Эрик душу постелил под эти хилые ноги. А Чарльз отказался от права любить. Только один. Только этот. Единственный.
Разве можно так жить?
Разве может быть тут понятие будущего, завтра, когда-нибудь еще?
Эрик рыдает практически навзрыд, и больше себя не контролирует. Распускаются цветами метала дверные ручки, идет жуткими волнами и спиралями поднос на столе, выкручивается и плавится вилка, с треском взрывается лампочка, потому что торшер сгибается в спираль, лопаются даже ножки у кровати. Дом почти вибрирует от его боли, отчаяния, чувств и обреченности.
Они просто обречены на друг друга, и нет другого выхода, никогда не будет. Он вообще был один, и только смерть теперь разлучит их.
- Ча…рльз…- Слезы текут по щекам Эрика, щекочут щеки, цепляясь за жесткие рыжие волоски щетины, затекают за ворот растянутого свитера, но Эрик даже не осознает, что плачет. Его плечи вздрагивают, он нашаривает вслепую губы Ксавьера и целует, так сильно, как только может, глубже вталкивая язык. Поцелуй из отчаянного превращается в жесткий, жадный и грязный. Руки Эрика везде. Он почти швыряет Чарльза на кровать, сам не понимая, как успел стащить через голову кофту. Из пижамных штанов и куртки Ксавьера Эрик вытряхивает как куклу, зло и резко. У них нет смазки, и у Эрика нет сил на подготовку. Поэтому туго, больно, со всхлипами и вскриками, и единственное что удается придумать это слюна. Это почти похоже на насилие, если бы только Чарльз не цеплялся за него так отчаянно, не просил еще, не умолял не останавливаться. Эрик себя ненавидит, но в тоже время он уверен, он единственный кто имеет право на такой грубый секс. Чтобы доказать, чтобы показать, чтобы услышал, чтобы почувствовал, чтобы обжегся.
И пусть горят оба синим пламенем.
- Чарльз, Чарльз. Чарльз! Я не уйду, слышишь? Я никогда не уйду. Я буду с тобой, я теперь всегда буду с тобой, – Эрик та самая бездна, сейчас он сам хуже Голода, потому что всадник не может пробиться в такой водоворот чувств. Это целое гребанное жерло вулкана до краев наполненное концентрированной любовью. Об нее можно только сгореть, навсегда, как спичка.
Эрик шепчет это как заведенный, как безумный, двигается резко, напоминая, вбивая, заставляя осознать и почувствовать, а потом их сносит обоих, практически одновременно, так, что даже сердце замирает, на мгновение превращаясь в единый кусок мяса качающий кровь. С одинаковым ритмом, с одинаковым сроком жизни.
И оба умерли в одну ночь.
И оба проснулись в один день.

- Чарльз, родной мой, посмотри на меня. Не смей больше думать, что я тебя оставлю. Не смей. – Эрик не просто верит в свои слова, он убежден что теперь так и будет. И Ксавьеру больше никогда и никуда не деться, - Я тебя из под земли достану, ты навечно принадлежишь мне. Скажи это! – Это не те нежности, о которых ты лениво мурчишь после секса, это голос из самой бездны, отчаянный, страшный, и единственный твой, ради которого ты жил, которого ждал. Эрик готов ждать вечность, Эрик не позволит больше не единой минуте одиночества просочится между ними.
- Я тебя люблю, Чарльз. Люблю, - Вот он, покой, всего на каких-то пару секунд, когда сердца звучат в унисон.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-12-21 04:00:36)

+1

8

Чарльз все слышит. Все понимает. И искренне сочувствует тому, что испытывает Эрик. И…жалеет о том, что рассказал именно сейчас. Но с другой стороны, когда еще? Проще и правильнее выложить все карты на стол. Чтобы никаких больше тайн и недомолвок. Чтобы никакого неловкого молчания после очередного не совсем удобного вопроса. Чтобы никаких иллюзий.
Но, пожалуй, ощущение паралича – это слишком. Или нет? Эрик ведь не был виноват в том, что пуля попала в Чарльза. Если он и был в чем виноват, так это в своем стремлении уничтожить корабли. Но… Да к черту, они все это уже давным-давно обсудили.
- Эрик. Все хорошо, Эрик. Все хорошо. Слышишь? Это в прошлом. Это все в прошлом, это прошло, это… Это все пережито, понимаешь?
Говорить между поцелуями сложно. В голову к нему он больше не лезет – итак перебор. Слишком сильное воздействие, Эрик к такому не привык. Да и воспоминания из тех, что выворачивают наизнанку. Чарльзу остается только тихо шептать, обнимать Эрика и пытаться его успокоить.  Точнее не успокоить даже, а просто не помешать. Эрик так редко позволяет себе проявлять подобные чувства. И совсем не позволяет себе плакать. А сейчас не плачет даже, а отчаянно рыдает. Чарльзу тоже хочется плакать, очень хочется, но не получается. Внутри все кипит, бурлит, переворачивается, а сердце бьется так быстро, что становится почти больно. А еще ему страшно. По-прежнему очень страшно, потому что он впервые открывается перед кем-то. И от того, что он сделал, ему совершенно не по себе. Ведь жил же как-то эти восемьдесят лет, хранил все в себе, справлялся в итоге. А теперь… С ума сходит на старости лет? Тело молодое, но разум-то прежний. Или просто устал слишком сильно? Или уже действительно не мыслит своей жизни без Эрика?
Последнее тоже пугает. Эрик ведь уже ушел однажды. Ушел из-за их идеологических разногласий и разных взглядов. Оставил Чарльза в гораздо более худшем состоянии, чем сейчас. А ведь их взгляды не поменялись. И что помешает Эрику уйти снова? Только желание обрести семью? Смогут ли они? Сомнения лезут в голову, подтачивают уверенность в том, что будущее возможно. И Чарльз гонит их прочь, не позволяет закрепиться. Иначе все это зря.
- Ча…рльз…
- Эрик…
Чарльз не ожидает такой реакции. Процесс возбуждения у Эрика запускается внезапно, на пустом, казалось бы, месте. И Чарльз уже ничего не может сделать. Сопротивляться? Остановить? Он не может и не хочет. Наверное, в глубине души он понимает, что и ему самому это нужно. Лишнее доказательство того, что они оба живы. Что все реально. Что есть прошлое, в котором их нет друг у друга, и есть настоящее, в котором они не просто связали себя вместе, а пришили друг к другу. Навертво пришили, что уже и не отдерешь без последствий.
Это больно и немного дико. Они вообще всегда делают друг другу больно и словами, и поступками. Эрика по-другому любить не научили. Хочешь честной реакции – сделай больно. И Эрик делает. У Чарльза есть только один вариант – принимать и подстраиваться. Сразу Эрика не переделать. Сразу не научить. Но Чарльз верит в то, что научит. Просто не сразу. Просто тогда, когда Эрик захочет и найдет силы. И когда эти самые силы будут у самого Чарльза, потому что сейчас его хватает только на то, чтобы цепляться за плечи Эрика и не орать совсем уж громко.
Эрик обещает не уходить. Чарльз верит. Доверяет. Опять. Не может не верить, иначе просто не сможет идти дальше. Это все так сложно…И в то же время слишком просто. Чарльз улыбается, закрывает глаза и уверяет Эрика в том, что никуда не денется, что принадлежит и будет принадлежать.
- Наконец-то признался.
Чарльз тихо, хрипло смеется. Через столько лет. Наконец-то абсолютно откровенно. Чарльз расслабленно улыбается, вытягивается на кровати и подтягивает Эрика к себе. Запускает пальцы в волосы Эрика – совсем зарос. Лохматый, небритый. Совсем не похожий на того Эрика из прошлого, который даже за завтраком выглядел так, будто сошел с обложки глянцевого журнала. Чарльзу нравятся оба варианта… Эрик ворочается, поглядывает в сторону ванной, а Чарльзу совершенно не хочется вылезать из кровати. Эрика он не отпускает, шепчет, что все потом, завтра, но все заканчивается тем, что Эрик вытряхивает его из одеяла и тащит в ванную на руках. Никому не хочется разбираться с разворошенной кроватью, пустыми бутылками и прокуренной комнатой. Это все завтра. Поэтому они сбегают в спальню Чарльза – сам Ксавьер засыпает, стоит только голове коснуться подушки.

+1

9

Не получается заснуть даже сквозь смертельную усталость. Теперь весь мир кажется слишком маленьким для того, что Эрику пришлось пережить, прожить вместе с Чарльзом. Одиночество его не сломило, но у Эрика была еще его жизнь, паскудная, полная жестокости, потерь и такого же тоскливого одиночества. Из-за этого одиночества Эрик пытался разжечь войну. В который раз. И все время только терял, и терял, и терял. А Чарльз непонятно чего ждал. Нет, даже не ждал, жил прошлым, похоронив себя заранее, и все только во имя памяти о самом Эрике. Это слишком паскудно.
Но его самого тянуло к Чарльзу, словно он был единственным магнитом во всей вселенной, способным притянуть Эрика, удержать рядом с собой. И Эрик тянулся, болтался как комета на орбите, из стороны в сторону, не зная где его место, приземлиться, или разбить. И как теперь вообще быть с этими чувствами? Их же не удержать вот так просто, за одну ночь, не проглотить с обедом или ужином. Эрику вообще кажется что даже воздух соленый от запаха его слез. И ему тошно-тошно-тошно.
Вина - это ужасное чувство. Оно его давит, даже не дает заснуть. И Чарльз вот так же, - давит, хотя едва ли ощущается своим весом, когда во сне переползает с подушки на его плечи. Эрик и не против, он сам обнимает Ксаьвера, и все сверлит потолок потерянным взглядом спрашивая себя одно и тоже.
Зачем вообще так жить? Как они вообще теперь смогут жить? А зачем жизнь одному, если не в месте? Эрику кажется, что его дыра в сердце становится только больше, и теперь это страх Чарльза, его слезы, его чувство потери и одиночество, которое Эрик ощутил за все эти пятьдесят лет его жизни, которые так бездарно пропустил.
Думал, - начнет войну; думал, - освободит мутантов; думал – отомстит. Но ничего ему это не надо, кроме очередной боли и желания мстить. Даже не важно кому, кому-нибудь, кто заставил его так страдать. Тому же Апокалипсису, который заставил, обманул, обрек на эти мучения, во имя несуществующей цели.
Что было у Эрика? Он не знал даже, будет ли у него будущее. Но уже понимал, что сам не сможет. Не захочет.
Сон никак не приходил даже под мысли о том, что Эрик со всем смирился. Со своей хреновой участью, с тем, что им еще предстоит отвоевать право на жизнь, даже свое с желанием быть с Чарльзом вечность попытался принять. А ведь всегда раньше боролся за свою свободу, отстаивал свое мнение и идеалы, угробил жизнь единственному любимому человеку из-за них. И что в итоге это им дало?
Одиночество и тоску. Такую сильную и глубокую, что она почти привычно крадет все силы для сна. Эрик иногда поворачивается, смотрит на Чарльза, и все не верит, что у них получается.
А что если, он его потеряет? Вот совсем-совсем навсегда. Как Магду. Как Нину. Как Лорну. Как Пьетро, которого он никогда не знал.
И этих если слишком много.
Разве он действительно может дать этому миру хоть что-то хорошее? Пока жизнь ему все время дает под дых и валяет лицом в грязи, напоминая, что он ничего не стоит, что все его попытки всегда приносят только смерть и кровь. Прямо как всегда хотел Себастьян. Эрик ему никогда не верил, он и сейчас отрицает эту безумную мысль, он - не тупое оружие, предназначенное только для войны. Но ведь Эрик сам же ее в себе нес. В каждой мысли, в каждом вдохе.
И все время пытался доказать, что может что-то еще.
Чарльз, у меня получится? Ты правда думаешь, что мы сможем? А что если я не справлюсь? А что если, не вернусь со следующей встречи с Эн-Сабах-Нуром? Что я буду без тебя делать, Чарльз? Я не могу тебя обрести – и тут же потерять.
Слышишь? Не могу. Ты вообще единственное что у меня есть. Как же хорошо, что он не смог добраться до тебя.

Эрик уже даже не понимает, что проваливается в беспокойный и рваный сон. Под самое утро, когда просыпается сам Чарльз и куда-то уходит. Эрик этого даже не чувствует, он мучается в кошмарах, таких глубоких и болезненных, что даже проснуться сам не может. Только рвано вскакивает, когда прохладная рука Ксавьера касается виска, убирая все эти болезненные ощущения.
- Ты плохо спал.
- Чарльз, - В горле как песка насыпали. Эрик прокашливается, пытается вытереть глаза и только потом замечает Чарльза сидящего уже в коляске с подносом еды. Он принес завтрак. Надо же. Им обоим, в постель. И все равно выглядит таким уставшим, - Все нормально. Потом отосплюсь, - И чувство усталости не пропадает, только еще хуже становится. Эрик не знает куда себя деть, как смотреть Ксавьеру в глаза, и почему эта тупая боль из сердца не проходит. Оказывается, они проспали до полудня, но усталость такая сильная, что Эрику кажется, он вообще не помнит, как спал. И только потом приходит мысль что он лежал и смотрел в потолок, даже когда расцвело. Наверное, слишком долго. Но хоть кто-то из них выспался.
- Эрик, послушай, я… - Чарльз держит в руках чашку, смотрит только в нее, и Леншерр кусает губы, не зная, чего ждать от этого продолжения ночного разговора. Ему кажется, что еще большего количества вины он просто не выдержит. Ее слишком много, чтобы он мог так просто сломаться. Он почти на грани. Если Чарльз скажет что-то еще об этом, Эрик уверен что не выдержит. Просто не сможет проглотить снова.
Но вместо слов из рук Чарльза падает чашка. Разбивается громко, живописно, пачкая черной жижицей кофе ковер, постель и даже пижамные штаны. Эрик в шоке смотрит на чашку и ничего не может сказать, слова в горле застряют, когда Чарльз вдруг начинает рыдать. Сначала тихо, но очень отчаянно, размазывая слезы по щекам, пытается закрыть рот ладонью, словно сдерживает громкий вой, а Эрик не знает куда ему деться. Что сказать.
- Чарльз? Чарльз, ну что ты? Ну что такое? Это опять я, да? Прости, мой хороший. Я не хотел тебя расстраивать. Прости меня, прости. Я же тут, рядом, не плачь. Не надо плакать, родной, - Эрик уже рядом, стоит у коляски, босыми ногами в осколках и пытается обнять Чарльза, вытирает пальцами его слезы, и совсем не понимает, что между ними вообще происходит.
Вчера я, сегодня ты.
- Чарльз. Выходи за меня, а? Слышишь? Я хочу быть с тобой до самой смерти, - Хотя бы так, хотя бы еще немного.

+1

10

Чарльз просыпается достаточно рано с учетом того, во сколько они легли. Часы показывают восемь. Раньше он вообще просыпался в пять – сон у стариков всегда такой, прерывистый и достаточно короткий. После смены тела Чарльз спит уже дольше и встает где в половину восьмого, а иногда бессовестно отсыпается до восьми. Но сегодня он спит совсем недолго – мысли врываются в сон и возвращают ощущение тревоги и какой-то непонятной тоски. Это чужое, это пришло из снов Эрика. Чарльз не решается его будить, только гладит по щеке, стирая плохие мысли. Этого мало, чтобы убрать такие тяжелые кошмары, но все же Эрик начинает дышать медленнее и глубже. Чарльз дожидается, пока его сон станет спокойным, и снова засыпает.
Второй раз Чарльз просыпается уже около полудня и понимает, что уже не уснет. Но и лежать просто так рядом с Эриком он не может. Не получается. В горле стоит ком, глаза начинает щипать, а от мыслей голову разрывает на части. Это были очень тяжелые три дня. И не менее тяжелый разговор. Чарльз до сих пор не знает, почему он решился показать Эрику свою жизнь. Это было слишком. Особенно сегодня. Это выглядит как какая-то жестокая бесчеловечная месть за все те годы, которые Чарльз провел без Эрика. И… Чарльз очень сильно боится пробуждения Эрика. Первая шоковая реакция, чувство вины и отчаяния, и то, что последовало после – это как ни крути первая реакция. А осознание придет позже. Чарльз уверен, что Эрик его не оставит. Не теперь. Но ему не хочется, чтобы доминирующим чувством в их отношениях стало чувство вины, а сами отношения превратились в попытки искупить грехи прошлого. Но он не знает, как скоро у них получится все наладить, и чего это будет им стоить. Ломать себя придется им обоим – в чем-то больше, в чем-то меньше.
Чарльз осторожно выбирается из кровати. Чтобы не разбудить Эрика, ему приходится сначала переместиться на пол, и уже оттуда – в коляску. Одеваться Чарльз не видит смысла, да и сил у него никаких нет. Он обходится халатом и пледом на ноги. Спускается на кухню на первом этаже – там больше места, и Чарльз даже к плите может подъехать. Готовить он умеет только самые простые блюда, а здесь и вовсе его возможности ограничиваются тостами, яичницей и поджаренным беконом. Конечно, можно взять любую еду из холодильника, но Чарльзу важно сделать все самому. Он умеет заботиться о друзьях и о своих учениках, но он ни разу не заботился о любимом человеке. Не представлялось возможности. Поэтому ему приходится действовать стереотипно и надеяться на то, что Эрику понравится.
Чарльз возвращается в спальню через полчаса, сгружает поднос с тарелками на журнальный столик. Эрик ворочается в постели и тихо стонет, и Чарльз снова касается его лица. Но на этот раз Леншерр просыпается. И… Ох, за этот момент можно многое отдать. Эрик выглядит сейчас таким беззащитным и уязвимым, что Чарльзу хочется идти и защищать его от всего мира, раскинувшегося за порогом этой комнаты.
- Ты плохо спал.
- Чарльз. Все нормально. Потом отосплюсь.
Эрик выглядит плохо. Очень плохо. Хуже, чем после визитов к Апокалипсису, и Чарльз чувствует себя ужасно виноватым. Ему хочется погладить Эрика по небритой щеке, утащить его в ванную. Помыть, покормить, снова уложить в кровать – силой, если потребуется. И не отпускать, пока он не поверит в то, что Чарльз на него не злится. Пока Эрик не перестанет себя винить во всем, даже в том, в чем он не виноват.
- Эрик, послушай, я…
Чарльзу так много хочется ему сказать. А он не может. Он всегда может найти слова для своих учеников, для друзей, для тех, кому нужна помощь или совет. Он всегда находит слова для Эрика. Но почему-то не может найти их для себя. А ведь это так просто. Не показать образами в голове, а сказать словами. «Эрик, мне было без тебя так сложно». «Я не хочу терять тебя снова». «Ты единственный, кого я так сильно любил». «Тебе я могу простить то, что не могу простить никому, даже себе». «Эрик, я люблю тебя». Чарльз хотел сказать…. А что? Что именно? Слишком много мыслей, слишком много эмоций, которые он всю жизнь подавлял, а теперь не мог.
«Я просто…Мне ведь восемьдесят, Эрик. Ты перепрыгнул через сорок лет, а я их прожил. Один. Я разучился говорить о себе, разучился позволять себе чувствовать. Что я должен делать, чтобы все не испортить? Каким я должен стать, чтобы ты не ушел? Научи меня, Эрик. Научи меня тебя любить».
Руки дрожат, пальцы разжимаются. Чашка падает, но Чарльз не обращает на это внимания. Теперь пробивает уже его. Вся эта ночь, полная прокручивания воспоминаний…  Чарльз ведь не просто показал. Прожил это все еще раз, прочувствовал, слил с настоящим в единое неразрывное целое. И теперь не справляется с последствиями. Но окончательно его добивает то, как Эрик на него смотрит. Будто ожидает контрольного выстрела в голову и при этом уже и не хочет, и не может сопротивляться. И до этого его довел не Апокалипсис, и не новости о дочери. До этого его довел Чарльз.
Чарльз давно так не плакал. Он вообще редко позволяет себе плакать, но этот день полон исключений и ломки традиций. Но вопреки расхожим мнениям, легче не становится. Становится только хуже, потому что Чарльз не хочет, чтобы все было именно так. Он просто хотел сделать завтрак, позаботиться об Эрике и убедить его, что все в порядке. Убедил, называется… Настолько убедил, что Эрик спрыгивает с кровати, не обращая внимания на то, что режет ноги о стекло. Чарльз только всхлипывает еще громче. Это уже просто истерика.
- Чарльз? Чарльз, ну что ты? Ну что такое? Это опять я, да? Прости, мой хороший. Я не хотел тебя расстраивать. Прости меня, прости. Я же тут, рядом, не плачь. Не надо плакать, родной.
Это никогда не срабатывает. Ни с детьми, ни с взрослыми. Скорее оказывает обратный эффект. Но Чарльз честно пытается – безрезультатно, правда. Разве что пытается сказать Эрику, чтобы не подходил – стекло же.
- Чарльз. Выходи за меня, а? Слышишь? Я хочу быть с тобой до самой смерти.
Это последнее, что Чарльз ожидает услышать от Эрика. После всех тех обвинений три дня назад. После того, что он показал Эрику этой ночью. После сомнений самого Эрика о том, что у них что-то получиться. Чарльз даже плакать перестает. Замирает, смотрит на Эрика настороженно и недоверчиво. Даже сомневается в том, что правильно расслышал. И даже касается его сознания, чтобы убедиться.
- Эрик?
Эрик, судя по всему, боится ответа Чарльза. Смотрит так, что, кажется, вот-вот вскочит на ноги и убежит. А Чарльз не может ответить. Чтобы ответить, надо дышать, а Чарльз не может. Чувствует, что начинает дрожать – и тут же судорожно кивает. Берет лицо Эрика в ладони, пытается улыбнуться и все же через долгую, безумно долгую минуту выдыхает:
- Да.

+1

11

Эрик не знает чего ждать после своих слов. Он не знает даже как так получается,  сказать об этом Чарльзу так прямо. Это похоже на отчаяние, но он действительно не хочет отпускать Чарльза. Не сейчас. Ни когда-нибудь еще. И дело не в чувстве вины, которые все еще ощущается огромным валуном на сердце. А в чувстве ужаса от того, что он может потерять себя, свои чувства, свое сердце. Эту самую бездну, имя которой Чарльз Ксавьер. Эрик словно прозрел, впервые открыл глаза осознавая, что только этот человек вообще единственное что действительно ему по-настоящему дорого. Не мир, не мутанты, ни даже, как бы это жутко не звучало, его дочери. Он не знал их, они росли отдельно от него, он не успел ни к одной из них привязаться, и даже полностью прочувствовать что он вообще отец.
Но Чарльз с ним был всегда. Он спас его от глупой смерти там, в океане, прикованного к лодке только жаждой убить Шоу. Он был тем, кто напомнил Эрику о человечности, любви и чувствах. Он был именно тем, кто помог вспомнить о матери. А ведь он почти забыл, как она выглядела. У Эрика не было ничего во всем мире, только желание мстить. А Чарльз подарил ему мир, и даже на какое-то время веру в светлое будущее, о котором всегда грезил так уверенно. Светлого будущего не стало после кубинского кризиса, когда Эрик ради правды в этом мире разрушил все сам, все что мог. И даже жизнь Чарльзу.
Но он и представить не мог что даже после своей «смерти» будет продолжать причинять Чарльзу такую боль и тоску. Эрику хотелось вернуть все. Показать, что он не безнадежен, что он может, что в нем столько невысказанных слов, столько горячей, жгучей страсти, которая сама его убивает. И все это словно восстает из пепла, срывается яркими искрами, дает надежду.
Меленький огонек, едва заметный, но на то самое будущее, которое у них может и не быть.
Эрик не знает доживет ли он до конца лета, и не призовет ли его завтра Апокалипсис чтобы раскрыть все их планы. Как быстро синий гигант поймет, что его дети обманывают его? Как быстро он осознает, что Эрик, самый первый, самый близкий, предал его ради другой жизни? Предал ради того, чтобы так ничего и не получить.
Апокалипсис ничего ему не дал. Из раза в раз кроме боли, обвинений и требований к подчинению Эрик ничего от него не получил. Стоили ли жизнь Чарльза всего мира? Да. Если бы Апокалипсис забрал и его, Эрик бы сам сложил свой шлем только ради Чарльза. И хвала всем богам, что Ксавьер остался здесь, в школе, недосягаем для господина.
Эрик счастлив только от одной этой мысли. Но он боится. Боится, что завтра не будет, что он не успеет догнать Чарльза, не успеет показать ему все, что так долго хранил все эти годы в своем сердце. Это сложно. Ведь всю жизнь они и делали только что портили свои жизни, свои отношения, свое собственное будущее.
- Чарльз. Я тебя не оставлю. Никогда. Больше никогда. Не смей уходить от меня. Не смей отворачиваться от меня. Не смей закрываться. Моя жизнь – твоя жизнь, но твоя жизнь – принадлежит только мне. Не твоим детям, Чарльз. У них может быть твоя доброта, понимание и желание помогать. Но твое сердце принадлежит только мне. Не смей больше. Никогда, - У этого не смей слишком острые края. От каждого укола будет только больнее, кровоточить, ломать изнутри и врезаться острыми иглами в сердце. И чем больше они будут вместе, тем хуже будет если «мы» внезапно прервется. Один не сможет без второго. И чем больше будет «мы» тем меньше будет беспокоить «ты» и «я».
- Jedes Jahr wünsche ich mir, ich könnte bei dir sein und dir sagen, wie lieb ich dich habe und wie groß du in meinen Augen bist, - Эрик даже не замечает как переходит на немецкий, это даже глубже его самого. Ему действительно плохо, хуже чем когда-либо, потому что кажется он способен умереть от такого количества чувств. Это так, будто ты снова проживаешь свою жизнь, заново и заново, вспоминая все самые болезненные моменты, и все ради того, чтобы хотя бы почувствовать себя живым.
Чарльз просил его быть рядом. Тогда. Сейчас. Всегда.
- Чарльз. Только не отпускай меня. Больше никогда, - Чарльз снова плачет, тихо очень, ткнувшись лицом в футболку Эрика, всхлипывает громко, отчаянно, и комкает края этой самой футболки, все время пытаясь оттолкнуть от себя.
- Отойди, ты же… порежешься, - Снова всхлип, и это точно истерика, но Эрик не пытается ее остановить, просто ждет когда Чарльзу станет легче, даже если вся футболка намокнет.
- Мне не больно, родной. Все хорошо. Ты как? Ты со мной? – Чарльз укоризненно смотрит, так как только он умеет, и Эрик криво улыбается, сгибаясь над коляской, проводит по коротким волосам Ксавьера и не выдерживая целует его в веки.
- Все хорошо, Чарльз.
- Твои ноги…сейчас же перестань. Ты...ты идешь со мной в ванную! – Эрик хрипло смеется, чувствуя, что еще немного и у него самого начнется истерика, кажется на нервной почве. Но вместо того чтобы рыдать, он смеется, сначала очень тихо, потом все громче, и это действует на Чарльза. Он обхватывает Эрика за талию, плечи мелко трясутся, и так кажется даже лучше. Слезы превращаются в смех. Они не просто влюбленные придурки, они два редкостных упертых идиота.
- Ноги! – Профессор старается быть строгим, с силой воли отпускает самого Эрика и разворачивает кресло к ванной, заодно подхватывает аптечку из тумбы. Эрик кривясь идет следом оставляя нечеткие следы от крови, все же поцарапался он изрядно.
Чарльз такой суетливый и заботливый, усаживает Эрика на края ванной и укладывает его ступню на свои худые коленки. Сидит ведь с этим пинцетом, терпеливо выколупывает по маленькому осколку стекла и очень строго смотрит если Эрик начинает ерзать или смеяться, потому что это безумно щекотно. Но только ради одного этого момента Эрик понимает, стоит бороться за свою жизнь.
- Да сиди же спокойно! – Они оба устали. После приступа смеха и этого разговора Эрику хочется есть, спать, и быть постоянно рядом, но, если Чарльз сейчас возьмет и уедет на своей коляске в кабинет, Эрик потащиться за ним. Потому что по другому уже никогда не будет.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2019-01-14 02:25:47)

+1

12

Эрик как всегда категоричен. Либо-либо. Никаких «если», никаких «иногда». Никаких полутонов, допущений и дозволений. «Только» и «никогда». Конечно, Чарльз может поспорить. В его сердце хватит места и Эрику, и друзьям, и детям. Он их всех любит и будет любить – разной любовью. Эрик это тоже понимает. Эрику не нужна любовь родителя к детям, учителя к ученикам  и любовь, которая составляет основу дружбы. Эрику нужно то самое сокровенное, которое побеждает «я», превращая его в «мы». Полноценное, правильное «мы», естественный синтез, лишенный бездумного растворения друг в друге. И вот это Чарльз ему может дать. И хочет.
- Эрик… Эрик, прекрати, пожалуйста. Не думай обо всем этом. Просто смотри на меня. Я здесь, я никуда не уйду, никуда не исчезну. Прошлое – в прошлом. Будущее будет потом. У нас есть это самое здесь и сейчас… Эрик, мы всегда забывали о настоящем. Сначала гнались за призраками прошлого ради гипотетического покоя в будущем. Сейчас сосредоточены на том, что будет потом. И мы опять забываем о том, что жизнь – вот она. Здесь. В этот момент. – Чарльз проглатывает слезы, выдыхает, отстраняется, кладет руки Эрику на плечи. – Теперь я тебя уже не отпущу... А сейчас отойди. Ты же… порежешься.
Говорить сложно. Выловить из спутанного вороха мыслей какие-то определенные тоже сложно. С чужими проще. Ты словно смотришь на опутывающие разум нити и вытягиваешь, распутываешь клубок. Со своими… Чарльз ощущает себя как муха в паутине. Это все истерика виновата. Чарльз не позволял себе ничего подобного как минимум лет тридцать, и за это время накопилось столько, что подумать страшно. Хорошо еще, что его собственный разум смягчает проявления, гасит волны – иначе бы все люди и мутанты в радиусе миль пятидесяти уже сошли бы с ума от головной боли. А пока что это грозит только самому Чарльзу, и то потом. Наверное. Может быть.
Эрик его успокаивает. Целует, обнимает. Беспокоится. Заглядывает в глаза, пытается сдержать волнение, но сейчас он словно открытая книга. И Чарльз – тоже.  Кажется, они оба к такому совершенно не привыкли. Оба смущены, оба и закрываться не хотят, но и в таком положении больше не могут. Слишком много хорошего – это тоже плохо.
- Мне не больно, родной. Все хорошо. Ты как? Ты со мной.
Чарльз укоризненно и немного недовольно смотрит. Больно или нет, но Эрик стоит на стекле и режет им ноги.
- Все хорошо, Чарльз.
- Твои ноги…сейчас же перестань. Ты...ты идешь со мной в ванную!
Эрика тоже пробивает. Он смеется, и это слишком заразно, потому что Чарльз тоже начинает смеяться. Но смех лучше слез. Слезы оставляют после себя опустошение, а нервный  смех – усталость. И со вторым проще справляться, потому что даже такой смех оказывает благотворное влияние на мозг. Это тоже способ снять стрессовую нагрузку.
- Ноги!
Чарльз все же отпускает Эрика, указывает пальцем на ванную и сам первым туда едет, не оставляя Эрику шанса отказаться. Попутно он забирает аптечку и дает команду дроидам убрать пол. Потом он усаживает Эрика на край ванны, кладет его ноги себе на колени и начинает аккуратно вынимать стекла. Их немного, но порезался Эрик сильно. А у Чарльза после смеха и слез щиплет глаза и слегка плывет зрение, поэтому он пытается быть как можно более внимательным. А Эрик дергается, хихикает и елозит.
- Да сиди же спокойно! Ну хотя бы минут пять!
Чарльз возится все пятнадцать. Потом промывает порезы, накладывает кровоостанавливающую повязку, поверх – вату. Бинтует, указывает Эрику на мягкие тапки и ждет, пока тот их наденет. Эрик против, но Чарльз в этом вопросе неумолим.
Они пропускают обед, валяясь в кровати. Чарльз успокаивает взволнованного Хэнка, просит его отменить на сегодня лекции, которые он должен был вести. Потом они все съедают остывший завтрак. Валяются в кровати. Говорят – но уже не затрагивая того прошлого, которое причиняет боль. Вспоминают хорошие моменты… Говорят о Лорне – не о своих обидах, а о ее будущем, перспективах. Размышляют о ее обучении и о том, что им всем нужно проводить больше времени вместе.
Об Апокалипсисе они не вспоминают.
За ужином, на котором собираются иксмены, преподаватели и старшие ученики, Чарльз объявляет об их с Эриком решении заключить брак.
Кто-то роняет ложку. Кто-то давится и начинает кашлять. В обеденной зале повисает тишина – а в голове Чарльза начинается сущий ад. Атмосфера настолько напряженная, что вот-вот начнет искрить.  Чарльз понимает, что надо что-то сказать, но не знает, что.
Все спасает Эмма и еще восторженное «Ха! Маккой, ты мне должен сотню!»

+1


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Case closed » [21.05.2017]: [I’m just gonna hurt ya]