Текущее время: май-июнь 2017 г.
организационные новости:
06.11 - Новости и обновления в свежатинке : Глас Администрации
31.08 - Я рисую на асфальте белым мелом слово СПИСКИ НА УДАЛЕНИЕ.
28.08 - Еженедельные новости но на этот раз во вторник. Упс)
28.08 - Новенькие, горяченькие 5 вечеров с Шельмой.
20.08 - Все, что вы хотели знать о Профессоре, но боялись спросить, в новых "Вечерах"!
можно обращаться к:
информация по игре
организационные новости:
Танос щелкнул перчаткой: одна половина вселенной осталась на своих местах, а люди, исчезнувшие с Земли, перенеслись в таинственный Город на Краю Вечности

05.08 - Команда Икс побеждает Апокалипсиса, Всадники перестают существовать.

07.05 - Профессор Икс, Тони Старк, Клинт Бартон и Елена Белова осуществляют первый телепатический контакт;

02.04 - Щелчок Таноса
нужные персонажи
лучший пост
" — Привет, а кто же будет охранять Клинта от посягательств соседей? Кто будет ему приносить пиццу, если мы тут с тобой? Лаки, хороший мой, любимый пес, — Бишоп зарылась носом в густую шерсть, все же не выдержав напряжения. Этот день был слишком долгим, слишком болезненным. Первоначальная радость от встречи с Питера сменялась на безумный, совершенно звериный страх за своих родных. [читать дальше]
недельные новости

Marvel Pulse: Feel the Beat

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Case closed » [08.03.2017]:[Heaven upside down]


[08.03.2017]:[Heaven upside down]

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://funkyimg.com/i/2FPkX.gif

http://funkyimg.com/i/2FPkZ.gif


Love is evol
Con is confidence
Eros is sore
Sin is sincere

Дата, время: 08.03.17, с обеда до полуночи Место: Скалы Слив-Лиг
Участники:
Fantomex and Psylocke

Описание событий:
Прошло слишком много. Или слишком мало? В зависимости от ситуации количество пройденных часов с момента последней встречи значительно менялось в сознании той, что сейчас зовут Войной. Бетси и Война ведут задушевные разговоры, пока первая сидит в клетке своего же подсознания, разбитая, но не сломленная. Ей удается иногда еще брать верх.
Ирландия - ее ветра и скалы дают возможность чувствовать себя так, будто все хорошо. Псайлок не думает о плохом. Не думает о хорошем, иначе начнет себя жалеть и полетит вниз, устремится к истокам Ада. А может это правильно, может так будет проще? Она уже занесла ногу над обрывом, пока Война уснула, и уже несется вниз, закрывая глаза. Но запястье крепко сжато, а над головй проклятья на французском.
Разве она просила ее спасать?..

+2

2

- Я ведь не о многом прошу, Е.В.А., - голос Фантомекса был обманчиво упакован в шелестящую обёртку мягкого шёпота, но лживые интонации стремительно пропадали из притворно ласкового голоса, удар кулаком по приборной панели и почти рык срывается с губ мужчины. - Я всего лишь хочу, чтобы эта чёртова штуковина летела быстрее!
Мужчина разворачивается, лицом к андроиду. За спиной его панорамное стекло летательного аппарата демонстрирует стремительно проносящиеся мимо гребни облаков. С Кластером совсем не просто временами. Настолько, что даже Е.В.А., лишённая большей части эмоций, присущих человеку, близка к тому. чтобы приложить ладонь к лицу.
- Триста восемьдесят миль в час. При максимально допустимой скорости, рекомендованной для данного судна, три сотни. Если добавить ещё - просто разобьёмся или, ещё хуже, сгорим заживо в воздухе. Вероятность второго всего семнадцать процентов, но тем не менее...
- Бога ради, Е.В.А., заткнись, - злобно выплюнул Чарли Кластер-7, снова отворачиваясь от андроида и вонзаясь пылающим взглядом в покрытый ватой облаков горизонт. Лицо мужчины надёжно скрыто за маской, но эмоции звенят в его голосе так, что даже глухонемой услышит его отчаяние.
Координаты, полученные Е.В.О.й, всё близились, вполне стремительно, но для Жан-Филиппа каждое мгновение растягивалось вечностью. Каких-то сорок минут назад не кто иная, как Элизабет Бреддок, вышла на телепатическую связь с андроидом, вполне кратко и ёмко выдав скудную информацию в виде цифр - координаты оказались приморским побережьем Ирландии. Всего лишь сорок минут назад. Но чтобы сойти с ума ради Псайлок, Фантомексу хватило бы и пяти.
- Она ничего тебе не сообщила, кроме координат? - Кластер не мог молчать больше тридцати секунд. Тишина давила его, душила, убивала каждой секундой гнетущего молчания наедине с собственными мыслями. Диалог с Е.В.О.й хоть как-то отвлекал, хотя, скорее, это был не диалог, а изливание накипевших эмоций на бедняжку-андроида.
- Нет, - терпеливо отвечала Е.В.А.
- Проклятье... - Жан-Филипп прикрывает глаза, шумно выдыхая через ноздри. Пальцы барабанят по подлокотникам кресла, в которое мужчина уже успел опуститься, чтобы тут же вскочить, бросая подозрительный взгляд на андроида. - Почему она связалась именно с тобой?
Казалось, ещё мгновение, и Е.В.А. точно картинно закатит глаза. Но хладнокровию её можно было лишь поражаться.
- Потому что ты в маске, и с тобой связаться у неё возможности нет.
- Допустим, - кивнул Фантомекс, вновь возвращаясь в кресло, но не успел даже спиной коснуться его спинки, в очередной раз вскакивая. - Почему ты не подключила меня в этот момент? Ты единственная, кто может со мной поддерживать телепатическую связь, не взирая на маски, и я мог бы тоже услышать... её.
- Я сказала сразу. Я не успела среагировать. У мыслей совсем другие понятия времени, весь сеанс телепатической связи не занял и секунды. Если хочешь, я могу продублировать тебе телепатическую копию воспоминания её голоса?
Жан-Филипп задумчиво коснулся подбородка ладонью, чтобы через мгновение качнуть головой, тяжело вздыхая.
- Не нужно. Прости. Я сам не свой. Мы столько сил потратили, чтобы найти её...
- И в итоге она сама вышла на нас. Понимаю, - мягко кивнула Е.В.А. - Мы почти на месте.
- Спасибо тебе, Е.В.А. Спасибо, - Фантомекс едва ли мог вместить в простом слове "спасибо" всю ту благодарность, что испытывал к андроиду, принявшей на себя часть того эмоционального урагана, что плещется сейчас внутри мужчины. От одной лишь мысли о Псайлок. Что же с ним случится, когда он, наконец, встретит её? Спустя столько месяцев? Чтобы узнать, осталось подождать совсем не много. А пока - облака учтиво расступаются перед носом летательного аппарата, демонстрируя раскинувшееся под ними море, тёмное, почти чёрное, и упорно разбивавшее свои тяжёлые волны об упрямые скалы, недвижимой твердью возвышавшиеся вдоль побережья. Ирландия. Немного солнца, возможно, украсили бы эти пейзажи и превратили бы в живописное место, но сегодня, очевидно, даже погода вошла в положение, нагнав со всех сторон серость облаков. Мрачная картина. Ещё мрачнее - от мысли, что в Элизабет от Элизабет ничего и не осталось, судя по тому, что думают Икс-Мены и Всадниках Апокалипсиса. Но нельзя быть ни в чём уверенным, пока не попробуешь сам. Даже если эта попытка может стоить жизни. Не в первой уже Фантомексу рисковать собой ради Бреддок. Возможно, когда-нибудь это станет их семейной традицией. Ну а пока - это всего лишь очередной прыжок в омут с головой. Она бы прыгнула, не задумываясь. Он тоже долго мыслить не намерен.
- Оставайся на корабле. Я сам, - Чарли поправил кобуру под плащом, коротко оглянулся на Е.В.У. и широкими шагами спустился по трапу, касаясь подошвами ботинок каменистой почвы. Глубокий вдох, соль моря густо пропитала местный воздух.
- Удачи, - негромко пожелала Е.В.А., и она, и Сфера скрылись из виду. Включён режим маскировки.
Фантомекс же кивнул, не оборачиваясь. Удача ему сейчас и правда понадобится. Как никогда. Десяток шагов, другой, третий. Вот уже край скалистого берега виден. Ещё шаг, за ним следующий, и вертит мужчина головой, всё надеясь, лелея робкую мысль вот-вот увидеть знакомый силуэт. Силуэт девушки, в которую он влюблён. Которую любит. Больше, чем собственную жизнь. И доказывал это не раз, и готов доказать это снова. Даже если она в этот раз подобный жест оценивать не намерена.
- Ну где же ты, Элизабет... - едва слышно произносит себе под нос Жан-Филипп, точно юла, вертясь на месте, дрожащим, несмелым взглядом изучая все окрестности, каждый изгиб острых скал, каждое тёмно-зелёное пятно прибрежной растительности, каждый пенный гребень на волнах бурного моря. Он жаждал встречи с Псайлок всем сердцем. Хоть и был к ней совсем не готов...

+1

3

- Бетси, ты спишь? - Война стоит за спиной у Брэддок, которая лежит на полу своей персональной тюремной клетки и не шевелится.
- Бетси, не спи. Мы сегодня отправляемся в небольшое путешествие! Ты готова, дорогая?
- Что тебе от меня надо? - Она даже не поднимает головы, не смотрит в сторону своей мучительницы, держит глаза закрытыми.
- О, ты все-таки не спишь! Приятно слышать. Я решила, что сегодня мы с тобой должны немного просвежиться. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться в Ирландию? Живописная страна, а какие там скалы! Самое то, для твоей задумки, - Война смеётся, прислонившись худым плечом к прутьям клетки, щурит свои глаза - отражение глаз Элизабет - и улыбается дальше.
- Ты разгадала мой коварный план о суициде, вау, - она без эмоций, выжата почти без остатка, держится на честном слове. Брэддок не понимает, почему Война ещё не убила ее, почему не подчинила своей воли. Нет, не потому, что Элизабет сильнее, это вовсе не так. Потому что Войне нравится играть в кошки-мышки.
- Не будь такой язвительной, милая. Я же готовлю для тебя сюрприз, а ты так хнычешь! - Война цокает языком, а двери клетки открываются. - Смотри, я готова выпустить тебя, как хорошую девочку на прогулку. Но я сделаю это только при условии, что ты не помчишься за помощью, не будешь никому ничего говорить. Все, что надо, я уже сделала сама. Тебе я дам несколько незабываемых часов - отдыха от меня. Ну, что, согласна?
- С чего такая щедрость? - Элизабет не верит ни единому слову, но с пола поднимается на едва гнущихся ногах. Она дрожит всем телом, но смотрит настороженно, готовая в любой момент кинуться на Войну. Но не сделает этого. Все просто, Элизабет сама пришла к Апокалипсису, сама вручила ему свою жизнь, и нет никакого смысла сейчас сопротивляться.
- Просто так, в конце концов, мы должны с тобой уживаться каким-то образом. А ты девочка умная, должна понимать, что со мной лучше не спорить, ведь ты сама принесла свою жизнь на алтарь, не так ли? – Война изгибает бровь, почти лениво. – Сейчас ты очнешься, но советую помнить, Элизабет, я всегда рядом. Единственное – через двадцать девять минут ты должна перейти по координатам, которые уже у тебя есть. Я не собираюсь объяснять зачем. Но надеюсь, что ты останешься довольна, моя маленькая бунтарка, - Война улыбается. Делает это мерзко, надменно, словно она владеет всем, что есть в жизни Брэддок.
- Стой, что ты задумала?! – Бетси срывает голос, когда чувствует, как все тело дергается, а горло перехватывает – воздуха не хватает совершенно. Она очухивается в огромном номере в Меррионе, лежа на кровати, утопая в перинах. На прикроватном столике початая бутылка «Вдовы Клико», в воздухе витает явный аромат табака и дорогих духов. Элизабет оглядывает свое тело, ощупывает его, словно не веря, что вновь может управлять им. Во рту противный привкус сигарет – ну, спасибо, снова начала курить, прекрасно, чтобы на это сказал Жан-Филипп.
- Скорее всего укоризненно покачал головой на первый раз. На второй раз отнял бы сигарету. На третий раз выпорол бы до синяков, - отвечает сама себе Бетси, слезая с кровати, касаясь босыми ступнями мягкого ковра. Ей все еще не верится в то, что Война по какой-то невероятной причине позволила ей хотя бы немного побыть в своем теле. Оказывается – это не так уж плохо. Но Элизабет помнит об уговоре – остается всего двадцать минут. Она даже не знает, куда отправляется, а главное – зачем. Война умело скрывает воспоминания, потому что Брэддок позволяет ей это делать – таков уговор, такова цена забвения. К чему лгать, Псайлок постепенно начинает забывать все, что было в ее жизни, всех, кто был. Лишь самые сильные эмоции остаются все еще с ней, но не подкрепляемые ничем, они тускнеют, словно выцветшая фотография, что слишком долго пролежала под стеклом под лучами солнца.
Она выбирает одежду – хотя могла бы отправиться в своем привычном костюме, но отчего-то хочется побыть совсем собой, простой, спокойной, насладиться этими чувствами. Элизабет переодевается, расчесывает волосы, что черной шелковой завесой ложатся на спину, поверх мехового полушубка – здесь холодно, а уж то место, куда она собирается отправиться, еще холоднее. Почему-то в голове раздается знакомый голос, но в воспоминаниях, которые принадлежат Войне. Откуда она знает этот голос?..

…Ветер почти сдувает ее, когда Псайлок выходит через портал – еще одно крайне удобное приобретение. Девушка крепче сжимает края белого полушубка, когда мощный порыв ветра бросает волосы ей в лицо, заставляя на мгновение увернуться. Элизабет прислушивается – невольно, ко всему, что происходит вокруг нее. Но в ответ лишь тишина и пустота, приятная, легкая. На губах Брэддок возникает улыбка – такой давно у нее не было, не открывая глаз, она вдыхает свежий, чуть морозный воздух Слив-Лига, от которого у нее кружится голова. И сквозь шум ветра, сквозь шум Донегала, она слышит то, что уже давно не ожидала услышать. Она похоронила этот голос, эти интонации. Из-за них она ушла к Апокалипсису; из-за них она отдала свою жизнь в его руки. Элизабет медленно открывает глаза, не желая верить, но веря всем сердцем. Ее губы сохнут, а Война смеется внутри нее. Обращается нежно, почти с любовью.
- Тебе ведь понравился мой сюрприз, да, дорогая? Я узнала, что он жив, и решила, что стоит устроить вам свидание. А то ты потом еще обвинишь меня в том, что я знала, но не рассказала. А у нас не может быть секретов друг от друга, - Война умолкает, ей больше нечего сказать.

Шаг. Еще один шаг, Бетси не идет, она бежит, мчится, ей плевать, что может подвернуть ногу, ей плевать, что она может упасть со скал – Война не даст погибнуть; Кластер не позволит умереть. Она налетает на него, как ураган, снося на своем пути любые преграды, все летит к черту. Мир замирает на одной ноте, звенящей, пробирающей до поднятного пушка на руках.
- Ты жив, мать твою, Жан-Филипп, ты снова жив! – Она не знает, что ей делать, то ли плакать, то ли смеяться. Но Элизабет не контролирует слезы, которые уже все решили за нее, смывая остатки легкого макияжа. Но разве ей есть какая-то разница до этого, есть ли хоть какая-то капля мнения до своего внешнего вида, когда перед ней тот, из-за кого она пришла сюда. Сколько раз они расходились, сколько раз она прогоняла его, указывала пальцем на дверь, устраивала истерики и скандалы; кого сравнивала с Уорреном? Да, тысячу, тысячу гребанных раз. И вот сейчас она стоит перед ним, в лучшем случае на четыре-пять часов, а в худшем всего на час, как будет настроение у Войны; стоит перед Жан-Филиппом дрожит от нервов и холода, держит ладонями крепко лицо, спрятанное под маской, и боится просить снять эту чертову маску; боится просить убрать этот кусок ткани, чтобы вновь ощутить под губами вкус его губ, чтобы упиваться каждой секундой поцелуя, который будет стерт ленивым движением чужой руки.
- Господи, ты жив, Чарли, Чарли, Чарли, - она касается щекой его щеки, сжимает до боли холодными пальцами, пробираясь под плащ, задевает кобуру с пистолетами, едва не задыхается от чувства, которое сдерживала все это время. И даже Война покорно замолкает, уходя на задворки сознания, оставляя эту пару вдвоем, даже она готова отвернуться, потому что знает – это последнее, что будет у Брэддок радостного. Она даже готова попросить прощения, глядя на то, с какой любовью, с какой почти безумной самоотдачей Бетси бежала к этому мужчине.
Но на скалах, над пенами Донегола, там, где зелень изумрудных цветов, где соль превращает тьму в свет, где холод мгновенно становится жаром, где облака трутся пушистыми боками о ботинки – Элизабет забывает о своей роковой ошибке, жмется ближе, растворяется, почти срываясь в рыдания. Она понимает, что не сможет отпустить, что это самое страшное и жестокое наказание от Войны.
- Она дала нам всего ничего, родной мой, всего ничего. Прости меня, прошу, прости меня.

+1

4

Жан-Филипп уже ни в чём не уверен, отрешённо, без того энтузиазма, что был у него пять минут назад, изучая взглядом скалы. Уже от предвкушения скорой встречи остаётся лишь горчинка разочарования на языке, или это всего лишь соль морская осела на губах, кто знает. Мысль о том, что это не судьбоносная, как и любая другая с ней, встреча, не ловушка, не роковая западня, а всего лишь... обман, - о, эта мысль разрасталась в голове Фантомекса, раковой опухолью отравляя сознание мужчины. Он согласился бы на встречу с самим Апокалипсисом, был готов умереть, пронзённый катаной, спустя мгновение после созерцания знакомого профиля любимой женщины, но... вот так? Просто остаться с ничем на чёртовом обрыве? И смотреть, как лениво бьются волны о прибрежные скалы...

Он не уловил момент, когда тревога, разочарование, пустота отпустили его ненадолго, и он задумчиво, с толикой восхищения углубился в созерцание раскинувшейся под ногами трагедийной сцене. Там, внизу, красавица-волна, тёмно-зелёная с отливом в синеву, с прекраснейшим пышным гребнем, венчавшем её гибкий силуэт, с размаху, не щадя себя, разбивалась о твердь скалы, молчаливой, крепкой, монолитной. Скала величаво возвышалась, почти равнодушно, но словно бы с тёплой улыбкой позволяя волне делать это. И волна, упрямица-волна, вновь появлялась она десятках метров от скалы, вновь такая же прекрасная, вновь такая же дерзкая, и вновь - с размаху разбилась о скалу, а скала даже не дрогнула, стоически перенося всё новые и новые удары. И только очень острый взгляд отметил бы, какие глубокие следы оставляет волна на каменной коже скалы. Эти шрамы, вымытые водой на тверди терпеливого исполина, с каждой новой нападкой волны лишь углублялись, но скала продолжала стоять, гостеприимно и стойко встречая волну из раза в раз. И волна, счастливая, что ей всякий раз рады и счастливы, отдавала всю себя, без остатка разбиваясь о скалу. И Фантомекс не мог понять, чему он восхищается больше - упрямству волны или терпению скалы, или же дело в том, как гармонично смотрится их безумный цикл, обречённый повторяться вечность?...

Мужчина почувствовал что-то, отрывая взгляд от захватившего его внимание пейзажа, и, словно навылет сквозь его тело прошла предательская пуля, пущенная в спину, Чарли Кластер-7 резко оборачивается, чуть пошатнувшись на скользких скалах, не успел ещё и восстановить равновесие, а взгляд его уже шарит, ищет, пытается понять, что же вынудило его так резко обернуться - и почти сразу видит её. Она уже видит его. Она бежит, оскальзываясь, но даже не пытается смотреть под ноги - пылающий взгляд фиалковых глаз прикован к его маске. Жан-Филипп сухо сглотнул, не в силах сдвинуться с места, лишь выпрямляется, не смея и моргнуть. Мужчина мог лишь смотреть, как Элизабет Бреддок стремительно приближается к нему, как её чёрные волосы с лиловым отливом развеваются по ветру, пока она шаг за шагом всё ближе, уже в каком-то метре от него...

...Ту скалу звали Чарли. Ту волну звали Элизабет.

- Элизабет? - хрип, вопрос, удивление, утверждение, шёпот, всего лишь слово, или же имя, важнейшее в его жизни? Фантомекс не знал, и никогда не пытался понять, как в эти восемь букв он успел вложить такой глубинный смысл, почти всю палитру чувств и эмоций, что он был способен испытывать. Он воспринимал это как данность. Он любил её всей душой, и каждую секунду с их последней встречи мечтал и скучал об этих объятиях. Вспоминал каждый миг взгляд этих глаз, любящих и любимых глаз. Помнил всегда, и ни на мгновение не забывал, как звучит её голос. Запах её волос душил его знакомым ароматом, а близость её тела преследовала его в самых сладких ночных грёзах. Все эти воспоминания были с ним всегда, не хватало лишь самого главного. Не хватало её, Псайлок. И боль и пустота от этой нехватки в полной мере захлестнула Чарли лишь сейчас, за мгновение до того, за секунду до охватившего его счастья, недоверчивого, пока ещё несмелого счастья. - Элизабет?
Он тяжело шепчет, он пока не в силах осмысленно говорить, он может лишь раз из раза повторять её имя, словно патефон, проигрывающий любимую пластинку и вдруг нещадно задетый локтем, совершенно случайным образом он добавлял лишь какую-то эмоцию к этому слову, пока руки мужчины жадно, словно проверяя, всё ли в целости, изучают её лицо, плечи, руки, талию... лихорадочные движения длились долго, он смотрел девушке в глаза, чувствуя, как касаются его лица ладони, любимые ладони, и продолжал рвано водить пальцами по её спине, по плечам, по шее, и вновь возвращаясь к лицу, чтобы вновь - стрелой вниз, затылок, пряди волос, спина. И крепко-крепко прижать Псайлок к себе. Чтобы тяжело, на выдохе, уже не шёпотом, но всё ещё не смело произнести:
- Я жив, Элизабет. Теперь - в полной мере.
Фантомекс мог, он был готов к тому, чтобы простоять так всю жизнь, не отпуская от себя девушку, держа её рядом, обнимая, и можно было даже ничего не говорить, но тело противилось этой здравой мысли, машинально, но от того не менее жарко продолжая ладонью жадно оглаживать то плечо девушки, то мягко касаясь её макушки, сминая шёлк волос прикосновением пальцев, пока вторая рука, точно замок на цепи, сомкнулась на талии Бреддок, точно опасаясь, что та может растаять, точно мираж. Сердце в груди стучало так, что, наверное, Элизабет почти оглохла, ноги не держали, или это Псайлок тянула его вниз, в какой-то момент они уже не стояли, опустились на колени, не отрываясь друг от друга, заглядывали в глаза, упивались долгожданной встречей, и от того было лишь приятнее, от того замолчали волны, от того прекратился свист ветра, от того висит тишина в воздухе - от того, что воздух вокруг них разрывается от взаимных чувств, от взаимных эмоций. Кластер прижимался лбом ко лбу любимой, ладонью касался щеки, вторая с талии мягко скользнула к её бедру, чуть ослабевая объятия, но на всякий случай всё же чуть цепляясь, чуть сжимая тело девушки. Чтобы хотя бы на этот раз уж точно не упустить её.
- Кто - "она"? - Жан-Филипп вскидывает бровь, ладонь тянется к маске, хочет сорвать с себя ткань, но - на самой границе сознания - всё же останавливает резкое движение, и в итоге ткань скатывается на переносице, оставляя обнажёнными лишь кончик носа и губы мужчины. - И за что, Господи, за что ты извиняешься, Элизабет? Это мне... это мне стоит извиниться. Что я шёл к тебе так долго.
Он не мог больше терпеть, он желал уже коснуться спелых, соблазнительных губ девушки, знакомых в той же мере, в какой и желанных. И поцелуй этой длился для Фантомекса лишь мгновение, хотя точно сказать он не мог, минуту ли их губы соприкасались, или же час они обжигали друг друга дыханием, ему в любом случае было мало, чертовски мало. Ему не хватало Элизабет Бреддок даже сейчас, когда она была совсем рядом. И задуматься страшно, какой же пустой была его жизнь до встречи с ней.
- За каким чёртом ты пошла к нему? Что он тебе пообещал? Боги, я хочу спросить столько всего... и в то же время хочу лишь молча тобой наслаждаться. Элизабет... я скучал по тебе.

Отредактировано Charlie Cluster-7 (2018-08-07 04:19:14)

+1

5

Касания.
Они вводят в гипноз. Каждое касание его пальцев к ее телу, лицу, волосам – это гипноз, это слишком нереальный сон, в который Брэддок с радостью падает, укутываясь любовью, что скользит по воздуху. Голос Жан-Филиппа буквально сводит с ума, доводит до состояния «не дай мне умереть от счастья». Хотя, к чему лгать, она готова умереть здесь и сейчас, потому что, наконец-то, чувствует тепло, которого ей так не хватало, из-за нехватки которого практически продала душу дьяволу.  Элизабет не отрывается от голубых глаз напротив, улыбается сквозь слезы, что еще застилают ее глаза мутной пленкой, не давая в полной мере рассмотреть любимое лицо. Лбом ко лбу, дыхание к дыханию так, что с губ срываются облачка пара, но тишина вокруг, наступившая внезапно, уносит и их.
Брэддок не хочет говорить, голос не слушается ее, становится совсем хриплым, когда очередной приступ рыданий пытается схватить за горло, перекрывая доступ кислорода. Господи, как же рядом с Чарли хорошо, как же тепло. Бетси не чувствует холода, что пронзал ее все эти месяца, острыми иголками колол изнутри, плавясь под кожей в жидкий азот. Она тает в руках Фантомекса, как девочка, становится совсем хрупкой, невесомой, почти неосязаемой, готовая расствориться в этом человеке без остатка. И кажется, что все то, что было «до» уже никогда не будет иметь своего продолжения. Элизабет может отказаться от всего, что сделала, она сбежит, сможет, потому что рядом будет тот, ради кого она готова была отдать свою жизнь. Да, что там была, она и сейчас пойдет на это, если будет необходимость.
Жертвенность.
Несмотря на всю сложность взаимоотношений, несмотря на постоянные перепетии, возникающие на пути этих чувств, Элизабет точно знает одну простую вещь – ради Кластера она сделает все, что угодно, не остановится ни перед чем. Это единственно возможный человек в ее жизни, с которым она готова быть…всегда.
- Я просто не могу поверить своим глазам, любовь моя, - Элизабет утирает слезы, нервно смеется, отчего подрагивает кончик носа, а на щеках появляются две ямочки. Девушка опускает взгляд, стараясь не плакать дальше. Кто бы мог подумать, что эта бестия будет такой чувствительной особой, когда окажется рядом с тем, кто без спросу ворвался в ее сердце. Глубокий вдох, прерывистый, с надрывом, как ветер, что бушевал несколько минут назад. Бетси не замечает, как на автомате укрывает их с Жан-Филиппом плотным телекинетическим щитом, защищающим от ветра, снега, посторонних людей. Для всего мира они теперь невидимы, укрыты от любых глаз, только вдвоем и никого больше. Разве могла она об этом подумать два месяца назад, когда ее ножки ступили в обитель синего дьявола?..
А руки Чарли все еще рядом. Он не сон, не издевательская фантазия Войны. Вот уже опускается вместе с ней на холодные камни, что впиваются острыми иглами в колени, прорываясь через ткань джинсов. Но Элизабет не замечает этих неудобств, она следит за тем, как мужчина начинает стягивать с себя маску, и это вызывает у нее настоящий ужас – она не может позволить ему так рисковать собой. И словно чувствуя ее порыв, Кластер останавливается.
Ладонь. Бедро. Пожар.
- Потом, все потом. Все это совершенно неважно, Жан-Филипп, совершенно, - шепот, как в бреду, горячечный, заходящийся в рванном дыхании, но ровно до того момента, пока губы, что столько раз были искусаны ею, что столько раз кидали оскорбления и упреки, говорили о любви, шептали о нежности, не касаются ее губ. И Война скрывается окончательно. И Элизабет сходит с ума по-своему. Это ее сердце исполняет канонаду или сердце Фантомекса? Какая к черту разница, когда в тебя будто разом влили сладкое, мгновенно пьянящее вино, от которого кровь вскипает, а тело раскаляется настолько, что готово спалить всю одежду за секунды. Холодные тонкие пальцы под плащом, под формой; грудью к груди – Элизабет растворяется, забывается, все мучения стоили этого момента. Она не хочет отрываться от Чарли, не хочет его отпускать, но ей надо сказать, ей необходимо дать ответы. Кто знает, сколько это сможет продлиться, вдруг уже сейчас эта стерва подбирается назад, машет рукой, презрительно морщит нос, решительно хочет прервать единственный светлый момент в жизни Элизабет.
- Он обещал избавить меня от эмоций. Он обещал подарить свободу и пустоту, в которой я не буду сгорать каждый день от неведения, от видений, от боли. Жан-Филипп, я больше не могла этого выносить, моя жизнь была похожа на кромешный ад, - Брэддок жмется к теплому телу, дрожит в уютных объятиях, прижимаясь лбом к плечу мужчины. От него пахнет сандалом и можжевельником, каплей мяты и порохом. И пахнет нежностью, растекающейся по венам, передающейся к ней через легкие касания. Бетси улыбается, едва заметно, как странно, он будто боится, что она сейчас рассыпется, а она боится, что он – призрак ее воспаленного сознания, жаждущего любви и родных глаз напротив.
- Тишина убивала меня. Знаешь, это… - девушка поднимает взгляд на мужчину, но сил улыбаться больше нет. В глубине пурпура плещется боль, вернувшаяся из небытия. Элизабет прикусывает нижнюю губу, кусает ее так сильно, пытаясь собраться с духом, что невольно оставляет красную каплю с внутренней стороны, - сложно. С одной стороны, меня окружала семья, брат, иксмены, друзья. А с другой стороны мне казалось, что мир окончательно слетел со своей оси, стремительно уносясь куда-то в пропасть, а я вместе с ним. Я искала тебя. Стоило тебе уйти, как я начала тебя искать. И ничего. Пустота, - ладони ложатся на лицо Чарли, большие пальцы оглаживают припухшие от поцелуев губы Фантомекса. – И тогда я не выдержала. И теперь есть еще одна. «Она». Ее зовут Война. И это самое страшное, что могло приключиться.

Наверное, все, что у них осталось – это воспоминания. Наверное, все, что их ждет – это еще пара касаний, в которые надо будет вложить максимум из того, что они оба чувствуют. Как же она мечтает о том, чтобы передать Фантомексу все те эмоции, что кружат внутри нее. Тоска растекается, бьет набатом по голове, заставляет перенести ладони на плечи, сжать их крепче, почувствовать под пальцами сталь напряженных мышц, хотя бы так.
- Я настолько люблю тебя, Кластер, что даже сейчас скучаю по тебе. Потому что я прекрасно знаю, чем все закончится. И я не хочу об этом думать. Я не могу тебя отпустить. И я никогда, слышишь, - лбом ко лбу снова, перебраться к нему на колени, сжимая крепче бедрами, почувствовать вновь на губах тепло родного дыхания, что дает возможность жить, - никогда не смогу тебя отпустить, даже если окончательно исчезну из этого мира.
Ладони. Бедра. Касания. Трепет.

За куполом настоящая буря. За скалами пенные воды бесстыдно лижут камень. И ход времени меняется по желанию и состоянию двоих, спрятанных от мира. Ей нет необходимости снимать его маску – она боится за него. Кончик ее носа касается щеки, ведет к уху, а руки крепче сжимают в объятиях. Отпустить – умереть. А Элизабет Брэддок хочет жить, жить с ним, даже если придется перегрызть ему глотку; даже если придется смириться со всей язвительностью этого мужчины. Война же хочет другого. Но кто она такая перед силой любви, что полыхает в двух парах глаз, заставляет улыбаться, даже когда мир под ногами превращается в пыль и пепел.
- Где же ты был, любовь моя, как же так вышло?..

+1

6

Шум ветра стих мгновенно, запах моря - и тот отступил прочь, отошли на фон звуки волн, капли дождя, мокрый снег - всё разбивалось где-то там, далеко, за стеной, за барьером - один из известных фокусов Элизабет Бреддок, телекинетический щит, которым она заботливо окружила двух мутантов, двух влюблённых друг в друга отщепенцев этого мира. Каждый вдох Псайлок многократно повторялся, отражаясь от стенок купола, в которым были заточены два узника, но едва ли хоть кто-то из них был против этой временной неволи. Её шёпот дробится, превращается в эхо каждая фраза Фантомекса - тем значимее каждое слово, тем слаще каждая нотка интонаций, тем проще вложить в голос то, о чём обычно умалчивают.
- Каждый раз, когда ты говоришь "потом", - всегда означает "никогда", - грустно улыбается мужчина, одним лишь уголком оголённых губ кривясь в ухмылке, невесёлой, печальной, понимающей. Его гложет то же самое чувство, что и его любимую. Он чувствует, что они не успели толком поприветствовать друг друга, а уже перешли к прощанию. Это съедало его, но адреналин, счастье, радость долгожданной встречи затмевало всю лишнюю шелуху, все тревоги, все трения завтрашнего дня. Было лишь сейчас. И оно было прекрасно, почти так же прекрасно, как и эта девушка, сидящая напротив него. Заплаканная, повлажневшие веки, румянец на белоснежных щеках, стразы слёз на ресницах, и в глазах - счастье. Наверное, зеркало её души - и отражение его взгляда единовременно. Она была печальна, почти скрыта вуалью траура ещё не произошедшей трагедии, и в то же время - без ума от радости, лишена разума от любви к нему, да и он не далёк от этого, с трудом сохраняя остатки рассудка и внимательно изучает, созерцает любимую девушку, наслаждаясь красотой Элизабет.
- Что же ты наделала, глупышка... - скорбно вздыхает Фантомекс, медленно проводя ладонью по вороным волосам Псайлок, зарываясь пальцами в струящийся шёлк волос, утопая в них, и ни на секунду не сводит Жан-Филипп взгляда с девушки. - Мы всё исправим. Мы сможем. Ты сильнее, ты всегда сильнее любой напасти, Элизабет. Господи, ну зачем ты пошла к нему...
Почти стон, почти крик отчаяния рвётся из груди, и всё это - лишь от мысли, скользнувшей по кромке сознания, - что всё это счастье в их руках - не более чем радужный блик после дождя. Недолгая радость после ненастья. Исчезающая мгновенно, растворяющаяся в воздухе и оставляющая после себя лишь серость, лишь тучи, лишь пасмурный день.
Точно дразнясь, за куполом погода совсем расшалилась, ветер поднялся сильнее, играя с вихрящимися сине-зелёными волнами, почти штормовое предупреждение, почти ужасающая стихия - но неумолимо стихающая под напором накала страстей внутри телекинетического барьера.
- Кто она? Что за "Война"? Твоя надзорщица? Ещё одна марионетка Апокалипсиса? Что она умеет? Телепат? Как и ты? Как её победить? Как... как мне освободить тебя, Элизабет? - Фантомекс был готов молиться, чтобы в его голосе сейчас не звучала эта нелепая беспомощность. Он очень надеялся, что его предложение несло в себе хоть какое-то рациональное зерно, лишь бы не пустая попытка, лишь бы не удариться о неумолимое "никак".
Псайлок перебирается к нему ближе, мужчина хочет близости, жаждет прижаться к ней, но опасается потерять зрительный контакт, а ему так важно смотреть в её глаза. Чтобы видеть, чувствовать... чтобы разделять ту боль, что она сейчас испытывает. Чтобы этот крест метаний, безысходности и величайшей утраты она несла не в одиночестве. Это так просто. Осознать весь смысл сакрального "и в горе, и в радости" лишь сейчас. На краю мира. На грани жизни. На кромке реальности.
- Не говори так, прошу... - шёпот срывается с губ мужчины, он стойко стискивает зубы, разрываемой лишь возможностью потерять любимую. Снова. Спустя миг после того, как обрёл её вновь. - Я ведь только тебя нашёл... куда же я тебя теперь отпущу? Я же искал тебя... так долго... дольше только я возвращался в этот мир.
Перламутровой скорлупой из мокрого снега обрастал барьер, окружавший двух влюблённых, двух сгорающих в своей любви людей. И пусть не совсем людьми они являлись... но сжигать себя собственными чувствами им это не мешало. Контрастные чувства, испытываемые Фантомексом и Псайлок, казалось, должны пылать не хуже коктейля Молотова, и робкий, моросящий дождь должен был с шипением испаряться, едва только посмеет приблизиться сырыми каплями к их тайному укрытию, но этого не происходило. Весь мир продолжал жить, природа не замечала ничего, стихия не взирала на них. Никто не замечал драмы, разыгравшейся на утёсах ирландского залива. Но разве они когда-то искали зрителей?
- Я... Е.В.А. говорила, что неполадки неизбежны. Но никто не ожидал, что это может занять столько времени. Калибровка заняла едва ли не полтора месяца, но этого оказалось недостаточно - едва оказавшись в проклятой машине, что-то пошло не так. Белое Небо стёрло меня и Кластер. Я... не слышал её больше с того дня. Наши сознания оказались заточены в какой-то подреальности, я не знаю. Пока Е.В.А. билась с настройками, я... существовал. Вокруг меня был лишь белый свет... и ничего больше. Я был наедине с собой целую вечность. Но я знал. Верил. Что вернусь к тебе. Я жил лишь этой мыслью - меня ждут. И если для этого нужно было прождать целую вечность в белоснежной пустоте... что ж, - Жан-Филипп улыбнулся, ласково проводя пальцем по щеке Элизабет. - Это того стоило.

+1

7

- Так он не только точка твоей слабости, главная проблема для сердца, - задумчиво шепчет Война, облокачиваясь на дверной косяк, что в той комнате, где пленница теперь в основном мисс маленькая Элизабет. Война и впрямь в недоумении, она разглядывает Брэддок с ног до головы, ощущая лёгкую слабость, и ей это не нравится. - Он твоя точка силы, за которую ты будешь сражаться до последнего вздоха. Как мило, девочка моя. Ты поверишь во все его россказни? Я бы не стала, вспомни все, что он сделал тебе.
- Даже не начинай. У нас был уговор, поэтому пошла вон, - ей даже не приходится прикладывать особых усилий, чтобы втолкнуть Войну назад в комнату, запирая дверь. Это ненадолго. Эта тварь - хитрая, найдёт способ, чтобы выбраться, но хуже всего здесь другое - она узнала то, чего не должна была.

Элизабет медленно поднимает взгляд на Чарли, по её губам блуждает пьяная полуулыбка - он даже отчитывает ее так, что ей хочется срочно обнять его, как маленькой девочке, и просить тепла и защиты. На языке вертятся ответы - почему она так поступила и поступает, но разве же может она признаться в собственной слабости, что сдалась на милость Апокалипсиса, потому что сломанной игрушкой без Кластера оказалась? Очень вряд ли. Бетси льнет к теплой ладони, как кошка, как женщина, которая давно уже забыла, что такое – любовь, и вдруг вспомнила вновь. Впрочем, так оно и есть. Ей все равно, что за пределами купола невероятная буря, какая разница, если есть возможность спрятаться от всего мира? Бегство – это то, что всегда было ее главной проблемой. Всем, кажется, что Брэддок бросается грудью на амбразуру, лезет в самое пекло, как камикадзе, но мало кто правда понимает, что это ее попытка к бегству от реальности. Как и сейчас. Кажется, что весь мир замер, кажется, что не будет ничего, кроме кончиков пальцев, на которых пляшет пламя, кроме любимых глаз и волнения, что скапливается внизу живота.
Но сейчас она лишь слушает; вслушивается в звуки любимого до одури голоса, в котором хрипотца переплетается с нежностью, который вливается в нее по капле сладкой и пьянящей амброзией. Фантомекс волнуется, а Элизабет успокаивается, ловя каждую букву так внимательно, словно она – самая прилежная ученица на потоке, что бесконечно влюблена в своего преподавателя. Губы расползаются в улыбке против воли, такое случается. Защитная реакция организма, когда нервы настолько сдают, что ты вместо слез начинаешь смеяться, переходя практически на истерику. Но Брэддок еще умудряется держать себя в руках, правда дрожит, как осиновый лист, касаясь кончиками пальцев щек и подбородка Кластера, водит большим пальцем по его нижней губе, даже когда он рассказывает о том, что с ним произошло на самом деле в Белом Небе. И это страшно - вечность наедине с самим собой. 
И тут же волна боли пронзает ее тело, заставляя едва ли не выгнуться дугой, то боль душевная, не физическая. До Бетси медленно доходит то, какую ошибку она на самом деле совершила. И Брэддок задыхается под воздействием слов Жан-Филиппа, тонет под толщей воды, что окутывает ее разум; воспоминания захлестывают и не дают возможности даже двинуться. Она в его ладонях недвижимая, лишь зрачки неестественно расширенные. Хочется говорить о любви, хочется кричать о ней, сжимая пальцами ткань плаща мужчины, но вместо этого, Элизабет медленно выдыхает, сдерживает Войну, что недовольно поджимает губы, эта бессердечная сука отсчитывает буквально минуты, которые выделяет на это ласковое общение. И она хочет услышать, что о ней расскажет Бетси.
- Чтобы ни случилось, не снимай маску, не позволяй и мне этого сделать, - предупреждение вырывается само собой. Внезапно за куполом погода становится тише, дождь сменяется снегом – ничего удивительного, Элизабет привыкла к тому, что за ней следуют аномалии мягкой поступью дикого хищника. Снег облепляет тонкую материю щита, постепенно делая свет внутри тусклым, едва ли не безжизненным. И лишь пара глаз цвета багрового заката светятся мягко, почти безопасно, но в их глубине уже разливается лава Везувия, что готов взорваться в любой момент.
- Ее зовут Война. И она – это я, - Элизабет не отводит взгляда от лазуревых глаз Жан-Филиппа, все также с нежностью касается его лица – это все, что у нее есть сейчас и все, что будет в дальнейшем. Ей не выбраться, единственный выход – это смерть, жаль, что только она это понимает. – Война внутри меня, управляет мной и моим разумом, действует моими руками, приносит кровавые жертвы богу, который мне теперь и отец, и господин, - коротко ухмыляется, медленно опуская взгляд. У Элизабет дрожат пальцы, что спускаются на грудь Чарли, ложатся там, где бьется сердце – часто-часто. Он волнуется, его волнение передается ей набегами. Первая радость, почти безумная, проходит, наступает осознание того, как много Брэддок потеряет, когда уберет этот щит и уйдет. Она обязана это сделать.
- Даже когда она властвует, я все равно думаю о тебе. Не прошло и дня, чтобы я не вспоминала тебя, чтобы не чувствовала твое присутствие рядом с тобой. Знаешь, я просто соскучилась по тебе. Соскучилась по твоему голосу, по тому, как ты меня отчитываешь и споришь со мной. Я соскучилась по твоему теплу рядом с моим телом. И самое забавное, - ее улыбка больше напоминает крик отчаянья, - она тоже. Война – это моя новая сторона. Вроде бы, а вроде нет. Но лучше тебе никогда не встречаться с ней, я боюсь последствий, которые наступят, как только она получит тебя в свои руки.
- Не спасти тебе меня, Жан-Филипп. Единственное спасение теперь – это смерть.
Так просто. Господи, как же просто, оказывается, произнести вслух эти слова, что срываются с губ, виснут в воздухе: для нее каплями росы, а для него тяжелым набатом. И мир кружится, он вращается, и резко застывает, когда Везувий в пурпуре взрывается.
Шумный вдох, ноздри трепещут, когда кончик носа зарывается в шею мужчины; острый кончик язык очерчивает яремную вену, и глубокий, проникновенный, мурлычащий голос произносит почти интимно, соблазняюще.
- Привет, малыш. Вот мы и встретились, - ее ладонь упирается в его грудь, заставляя лечь на твердые камни, Война нависает сверху – змея, готовая в любой момент ужалить, но предпочитающая поиграть со своей жертвой. – Тш-ш-ш, не говори ни слова. Ты же так хотел узнать меня, встретить лично. Вот она – я, нравится? Согласись куда горячее твоей предыдущей подружки.
Темнее ночи ее волосы, и пальцы горячее раскаленного железа, гнется, прогибается на мужчине, льнет и мурлычет – не та Война, что обычно представляется; но Война, что чует свежую кровь, хочет ее вкусить, выпить до последней капли.
- Я обещала ей, что оставлю вас тет-а-тет, но увидев тебя. Уф, любовь моя, не смогла отказать себе в маленьком капризе – пообщаться лично. Ничего не говори, она когда очнется, даже не вспомнит, что именно я говорила. Но я расскажу, какая она, твоя Элизабет, - кончик языка касается верхнего неба, затем к нижним зубкам, и губы на выдохе, совсем по Набокову. Война тянет губы в улыбке, ладонями упирается во влажную поверхность шершавых камней – не лучшее ложе для таких любовников. – Она убивает людей пачками. Она испытывает истинное наслаждение. Когда я получила ее, то она была на самом дне. И сначала мне хотелось убить тебя, чтобы уничтожить ее. Но я нашла способ интереснее – я заберу тебя себе, - ее губы, что сочнее и ярче даже самой сладкой клубники, касаются ткани маски там, где ухо, шепчут томно и протяжно.

- Нет! Нет-нет-нет, умоляю тебя, нет! Пожалуйста! Он все, что у меня есть. Он значит для меня больше, чем весь этот гребаный мир, гореть бы ему в аду, Война, умоляю! Проси, что хочешь, но не тронь его! – Элизабет смотрит на Войну огромными глазами, сжимает руки в кулаки. Не позволит, не отдаст, Фантомекс ее и точка. Она убьет любого, кто посмеет прикоснуться, тронуть, даже, черт возьми, подумать. Это и чувство собственничества, это и ревность глухая, это и любовь, что душит за горло, не дает возможности соображать внятно.
- Ух, как ты за него держишься-то, милая! Скажи мне честно, злишься на Господина? Давай, это останется между нами девочками.
- Злюсь.
- Умница, научила искренности и честности хотя бы в общении со мной. Что хочу значит, да?.. Тогда заставь его снять маску.
- Нет, - сквозь зубы, с прищуром, и с клинком в руке.
- Значит никакой сделки, - с улыбкой ласковой, почти материнской, поглаживая катану на поясе. – Или маска, или он мой.

Везувий спокоен, а Брэддок нет. Открывает глаза медленно, боится того, что может услышать или увидеть. Она все помнит, Война не дает ей забыть, дурит головы тем, кто рядом, не более того.
- Она была здесь, не так ли? – Оказывается, лежать на Чарли все также приятно, но Брэддок выпрямляется, усаживаясь на бедрах мужчины. Едва уловимое движение пальцами – снег слетает с купола, давая больше света. И больше нет в Бетси той радости, что была вначале, холод и спокойствие, как у той скалы, где они вдвоем прячутся от мира и людей. Но не могут спрятаться от самих себя. И губы больше не яркого цвета, лишь пальцы теплы и нежны, но прячутся под кофту, когда Элизабет отводит взгляд. – Тебе лучше уйти. Мне поставили условие.

+1

8

Meg Myers - Desire (Hucci Remix)

Чувство тревоги билось в груди, почти в такт сердцу Чарли, почти с той же сбивчивой ритмикой, удар за ударом, сокращение сердечной мышцы - и нервный импульс в рассудке вспыхивает ярче любой молнии, упреждая, но не затмевая, лишь надоедливо мешает насладиться заведомо лучшими минутами в жизни Фантомекса за последние полгода как минимум. На губах Элизабет - слабая улыбка, припухлые губы тянутся в стороны, обнажая белоснежные ряды зубов и острые скалы клыков, уголок рта девушки подрагивает, нервно, волнующе, недоброе что-то подозревает и она, отчего очередная молния-вспышка слепит сознание Жан-Филиппа, и вновь перекликается с ударом сердца, любящего, взволнованного сердца, наперегонки играют и никак не прекратят свои жестокие игрища извечные противники - мозг да сердце, разум и душа, объятые горячим пламенем любовной эйфории и скованные льдом тревожных знамений единовременно, и вновь - удар за ударом. То ли симфония безумного гения, то ли какофония внутри черепной коробки одного влюблённого по уши и не человека, и не мутанта, и не британца даже, так - искусственно выведенный проходимец с завышенной самооценкой и на удивление всем, не исключая самого себя, умудрившийся найти среди единиц и нулей собственного рассудка смысл своего существования, - в этих фиалковых глазах, что смотрят на него столь пристально, боятся даже моргнуть лишний раз, и в то же время столь желающие отвести взор. Что ж, противоречивые эмоции разрывали обоих в данный момент.
- Маска? При чём здесь...? - Кластер даже не договаривает, брови вразлёт, вопросительно смотрит он на Псайлок, не понимает, не хочет понимать, откуда столько боли вдруг проступило в её голосе, точно роса предрассветная на травяных стебельках, из ниоткуда - и повисла в воздухе ледяная сырость. И свежесть. Что бодрит, что отрезвляет, не хуже нашатырного спирта, один вдох, одно звучание - и разум Чарли освобождается от градуса любовного вина, хмель вожделения улетучивается, сознание чисто. Стерильно чисто. Как в операционной. И даже кончики пальцев резко похолодели, словно не с любимой ведёт разговор, о котором мог лишь мечтать каких-то три часа назад, а и впрямь под нож ложится, да ещё и у хирурга репутация ни к чёрту, и никаких рекомендаций.
- Я... не понимаю. Что значит - Война - это ты? - в голосе мужчины едва ли не царствует паника, стоило лишь девушке печально усмехнуться и отвести взгляд, потерять из виду пурпурный блеск её глаз - почти что выбить твёрдую почву из-под ног Фантомекса, смерти подобно в столь напряжённый момент. - Ты и есть Война?
Но дальнейшие слова Псайлок лишь внесли ещё больше смуты в голову Жан-Филиппа, но хоть немного по полочкам разложили, и хоть на одной книжной полке и соседствовали Набоков, Роулинг и Сапковский - хоть что-то мужчина начал понимать. Или как минимум появился повод считать, что он что-то понял.
- То есть... она вроде как твоё альтер-эго? Вы соседствуете? Как это происходит? Кто решает, когда кому выходить на сцену, Элизабет? Апокалипсис? - морщина на лбу Фантомекса столь глубока, что, наверное, её уже можно заметить даже сквозь ткань маски. Голубые глаза, для кого-то - горный ручей, для кого-то - чистейший метамфетамин, перебегают, мечутся, фокусируются то на бликах на чернильном росчерке её волос, то на кончике носа, то на дрожащих пальцах, что вот-вот сгребут его за грудки. В какой момент их разговор из возбуждённых шепотков превратился в проволокой скрученный комок оголённых нервов? Чарли Кластер-7 чуть кривит губы, едва слышно усмехнувшись. - Я не знаю, каким чудом ты получила меня в своё распоряжение, едва ли кто-то ещё сможет провернуть подобное.
Улыбка гаснет. Мгновенно. По щелчку пальцев, так тихо, клацнул выключатель - и лампа не горит, и в комнате темно, а звон битого стекла - он лишь в голове. И то лишь на мгновение заскочил, прозрачные осколки нещадной шрапнелью пройдутся по сознанию, да улетучатся. Останутся лишь очередные, почти привычные уже воспалённые раны. Глядишь, и затянутся когда-нибудь, и на память - шрамов на развес. Тебе, балбес Фантомекс, как постоянному клиенту - горсть сверху, не вскидывай брови, это бесплатно, всё равно основную цену тебе не потянуть, а что поделать? Выбирай подружек попроще, там не шрамы даже, а так - царапины. Пусть не любовь, но секс всегда в цене. И да, было бы сейчас хихиканье после очередной не смешной шутки под розовое вино, а не вот эта пустота в голове после слов Элизабет. И вроде бы и жаль, что поздно думать уже об этом - по горло увяз, на языке - лишь она, и запах её засел в горле трёхдневной ангиной, да только вот не жаль. Не то слово. Не придумали ещё того слова, которое бы означало - да, именно она, выбор правильный, мила мне она, люблю я её, но вот только нельзя ли чуточку попроще? Хотя бы дайте возможность вмазать ей пощёчину за подобные слова, но и здесь - сплошной облом.
Жан-Филипп уже безнадёжно отстал. Он не успевает за событиями, он ещё даже не осознал толком последнюю фразу Элизабет, а в этом маленьком мирке - этом бережном куполе, защищающим их от стихии, - уже снова происходит что-то, выходящее за пределы понимания мужчины. Одно он ощутил мгновенно - в тот же момент, как острые камни впились ему в лопатки. Это - не Элизабет Бреддок.
- Я бы сказал, чересчур горячая, - почти рык, так сложно и смотреть на переменившееся вдруг любимое лицо, и одновременно ладонью пытаться скользнуть, добраться до кобуры. - Не нравятся мне такие "пламенные" после одной синекожей обманщицы...
Поведение девушки сменилось столь резко, что Жан-Филипп, хоть до конца и не осознал, кто же такая Война, и что она из себя представляет, какие взаимоотношения у них с Псайлок, и как вообще всё это строится внутри одного тела, всё же смекнул - сейчас всё той же роскошной задницей об него трётся кто-то другой. Стало быть, Война? Противоречивая особа. Вроде и делает всё то же, что Элизабет в лучшие времена, только вот времена на дворе совсем не лучшие. Проблема Войны, в первую очередь, была в том, что её было слишком много. Жан-Филипп привык к тому, что делает любимую собственным центром Вселенной. Он не желал, что бы Вселенная вдруг обрушилась ему на голову, заполонила змеиным шёпотом уши, проходилась языком по его шее, пока он всё так же растерянно всё же добирается до пистолета.
- Да что же вы заладили... я же не трофей, что бы так бесцеремонно меня забирать... давай хоть в кино сходим? Хотя погоди-ка, у меня идейка получше... - губы Кластера с растерянной улыбки резко трансформируются в хищный оскал. Дуло пистолета коснулось живота девушки. -...Слезь с меня и верни сюда Элизабет.
И, кажется, сработало. Фиалковые глаза закрылись на мгновение, чтобы распахнуться вновь спустя секунду. Медленно девушка отстранилась, усаживаясь на бёдрах Чарли. Жан-Филипп же, сбитый с толку, не торопился менять положение, снизу вверх глядя на Псайлок. Если, конечно, это была она. Пистолет он уже не направлял на неё, но из руки тоже выпускать не собирался.
- Ну так, заглянула, - чуть дёрнул он плечом, хмурясь пуще прежнего. - Уйти? Это... не вариант, Элизабет.
Всё же Фантомекс оказывается в положении сидя, глаза в глаза к Бреддок. Молчит. Долго. Пока не удостоверится, по малейшим жестам, по незаметным мимическим повадкам, пока сыпучей грусти в позе, во взгляде, в дыхании. И лишь затем протягивает ладонь, поглаживая девушку по щеке, ласково, и плавно рука перекочевала на макушку Элизабет - а сейчас он был уверен, что это всё-таки она.
- Эй. Ты же один из сильнейших телепатов, Бреддок. Помнишь? - Жан-Филипп чуть улыбается, толика веселья плещется поверх вселенской тоски, застывшей между ними ледяным мостом. Пальцы чуть зарываются в иссиня-чёрных волосах девушки. - Ты всю жизнь ведёшь войну внутри разумов. И всегда брала верх. И чёрта с два, если в этот раз что-то может сложиться иначе.

Отредактировано Charlie Cluster-7 (2018-09-15 06:23:51)

+1

9

Кончики пальцев порхают по мягкой ткани маски, что едва приподнята, обнажая плавные линии искусанных губ, острые углы скул, покрытых лишь лёгкой щетиной. Элизабет не просит снять ее, это ни к чему; она тонет в лазури огромных глаз, пожирающих ее сквозь прорези маски. Кипено-белый балдахин, едва задеваемый легчайшим сквозняком, перистым облачком раскинулся над огромной кроватью. Жан-Филипп улыбается, прижимая к губам ладонь возлюбленной, и что-то бормочет себе под нос на французском. Бетси смущённо смеётся, подаётся вперёд, обнимает мужчину за шею, повалив в озеро из бесконечных шелковых воздушных подушек и одеял. Кончик ее носа скользит по носу Кластера, чуть морщась от невозможности коснуться кожей кожи. И он Фантомекс, замечая это лёгкое движение, с тяжёлым вздохом стягивает с себя злосчастную маску, заставляя Бетси охнуть от удивления. Каждый раз, каждый божий раз, когда она видит его без этой чёртовой дряни, то каждый раз сердце пропускает удар за ударом, ибо, ну, как можно быть таким?..
- Люблю тебя, - не говорит - шепчет, расцеловывая довольное лицо, на пропуская ни единого миллиметра, каждую клеточку. И не останавливается - шепчет; улыбается; смеётся в итоге, перевёрнутая на спину, прижатая к мягкому матрасу, утопающая в его неге.

- Люб-лю те-бя, - по слогам, задумчиво, устремив взгляд сквозь мужчину, что не убирает пальцев от рукояти пистолета, готового сорваться плевком пули в ее тело в любой момент. Эти слова обжигают язык, крутятся в голове, и отчего-то начинает тошнить. Она не признается в любви, она констатирует факт – мастер синонимов, что поделать. Элизабет сложно подбирать сейчас слова: ей хочется вцепиться в Чарли, не отпускать, остаться с ним, даже если это грозит смертью, но с другой стороны – нельзя позволить Войне диктовать свои условия. Ничего, Брэддок отомстит, не сейчас, так потом, всегда выкручивалась. Просто ей необходимо время.
Жан-Филипп пересаживается удобнее, придерживает ее все же на себе, не давая уйти, не отводит взгляда от ее глаз, подцепляет пальцем подбородок, не давая уйти. Его всегда бесило, когда она или отворачивалась, или убегала от разговоров. А за ней есть такая особенность – просто встать и уйти, чтобы не произносить лишнего, а еще лучше, чтобы не слышать. Бетси даже спустя много лет сложно быть откровенной до конца в своих чувствах и эмоциях. У телепатов с этим сложнее, они впитывают в себя других людей, путаются в том, что те испытывают, и не всегда правильно разграничивают, где вот они, а где другие. Но здесь и сейчас, кокон, свитый ею же самой, не дает возможности сбежать или уйти от разговора. Война молчит. От нее исходит такая тишина, что кажется, что этой стервы и не существует вовсе. Элизабет съеживается вся, ей бы голову поднять, да кончик носа задрать к небу, но вместо этого, хочет стать меньше и скрыться. Она устала. Ее выматывает эта борьба; оказывается, если ты долго не сопротивляешься, то потом очень сложно начать это делать вновь.
Можно оттолкнуть Кластера, можно связать его псионическими путами, оставить тут, исчезнуть в портале. Или сдернуть маску, пока он отвлекся, стереть о себе все воспоминания, оставшись в итоге тет-а-тет со своей любовью, подарив ему новую жизнь. Но кто она такая, чтобы решать за человека, как ему жить дальше?..
И лишь ведет головой за ладонью Фантомекса, закрывая глаза, мгновенно утопая в его тепле. Честно? Это все, что ей сейчас необходимо – его тепло. Просто быть рядом. Но это невозможно. Всегда, когда они оказываются рядом, в следующий момент или через какой-то промежуток времени наступает точка невозврата, что меняет все вокруг. И снова все по кругу.
- Чарли, - не шепчет, скорее просто не контролирует свой голос, что становится глубже и тяжелее. Это больше не сладкий мед – горькая полынь, из которой получается превосходный яд, если знать пропорции. – Я не могу ее контролировать. Она – это я. Не борьба разумов, не попытка захватить мое сознание. Война – это Всадник Апокалипсиса, это сущность, взрощенная во мне семечком. Дар ли, проклятие ли, но оно есть, - Бетси пытается уйти, слезть, но пальцы уходят из патоки ее волос, сжимая бедра до боли и синяков – молчаливое «сидеть на месте». И она сидит. Брэддок всю жизнь пытается контролировать не только себя, но и все, что ее окружает. А вот этому вот британцу с французским акцентом удается на раз-два сбивать ее с толку, доказывать неправоту ее теорий одним смешком или движением брови. Невозможно спорить, невозможно сопротивляться.
Но Элизабет все же слезает, чтобы в следующий миг улечься рядом на острые и холодные камни, чтобы устремить свой взгляд через купол на сумрачное небо. Оно постепенно темнеет, но уже не затягивается тучами. Солнце садится, отсчитывая время на минуты, что им остаются. Или ей просто так кажется, кто знает, что еще задумал ее демон.
- Апокалипсис не может решить, когда и кому появляться. Я отдала бразды правления ей. Она сама решает, когда мне позволить появиться, а когда нет. В сравнении с ней – я слабая и беспомощная, не могу ничего сделать, - Элизабет поворачивает голову и смотрит на Чарли снизу-вверх, слабо улыбаясь. Это же ведь правла, она ничто в сравнении со своей сущностью. Разве же может это кто-то изменить?
Ладонь Бетси тянется к лицу Фантомекса, чтобы прочертить едва заметную линию по подбородку, справляясь с жгучим, как раскаленные угли под ногами, желанием – сорвать маску, тем самым сохранив его свободу. На свою плевать уже давно. То что не убивает нас, оставляет глубокие шрамы. Он ее шрам навечно, даже глубже Уоррена. Фантомекс и Псайлок похожи даже больше, чем это кажется на первый взгляд. Слова замирают в воздухе трепещущей колибри, что вот-вот получит свой нектар. И в горле ком. Сколько уже можно драму разводить, Бетси, да, что с тобой такое?! Не что, а кто. А вот он – рядом сидит, к нему тянется, его хочет, о нем горит, но нет, нельзя. Просто нельзя, потому что скучно. А кому скучно?
- Почему мы не можем просто быть вместе, как обычные люди? – Не понимает, как сама задает вслух вопрос, ответа на которого нет. Он внезапен примерно так же, как распустившиеся пионы в декабре. Невозможен. Но все же выстрелом в упор уходит в сердце каждого, срикошечивает от одного к другой. Только лишь сейчас Элизабет замечает, как на самом деле тут холодно. Мороз пробирается не только по коже, но и внутрь, пытается покрыть тонким слоем льдам все внутренности, но не может – пламя Войны спасает Брэддок. Она проводит ладонью по лицу, медленно выдыхает, старается не сбиться с этого ровно ритма – потом не восстановить, ни за что. Кончик носа щекочет аромат мяты и сандала, что исходит от Чарли. Слишком сильный соблазн, чтобы ему сопротивляться.
- Война хочет, чтобы ты снял маску. Я не знаю, что она задумала, но пообещала – не тронуть тебя, не причинять тебе вреда и отпустить в целости и сохранности, - с тяжелым вздохом Элизабет принимает сидячее положение, все же упираясь локтями в острые камни – это спасает ее от необходимости думать о боли внутри. Физическая всегда спасает.
И так не вовремя в голове всплывает совсем другая ассоциация. Брэддок, ты сходишь с ума. Или это нервное? Или истерическое? Но ты же оплот разума и спокойствия в том, что касается общения с другими, что же ты сейчас вдруг улыбаешься так, будто твою голову посетила фантазия о совсем иного рода боли. Впрочем, так оно и есть.
Губы расползаются в улыбке, Бетси прячет взгляд, потому что это невозможно – она только что едва ли не рыдала, разбивая в кровь ладони об острые камни их разрушающихся отношений, а сейчас уже улыбается, вспоминая интимный разговор кожи ремня с кожей ее ягодиц.
- Прости. Мне кажется, что я схожу с ума. Последние месяцы я пребываю в постоянном переходе от себя к ней, и назад. Иногда она дает мне вспоминать, что было. А иногда стирает все под чистую. Самое страшное, колючее, холодное – это забыть тебя и все, что с тобой связано, Жан-Филипп.

+1

10

Два слова. Люблю тебя. Элизабет Бреддок. Чёртова Псайлок. Набор из двух слов может быть разным, но если связан хоть как-то с ней, с Бетси - то и пары слов будет достаточно, чтобы искуственное сердце искуственного человека вполне естественно пропустило удар. И то и пару.
Тяжёлым, бархатным покрывалом опутывает собой неприятное ощущение безысходности, но верить этому чувству так тяжело, пока рядом Псайлок. Пока сидит рядом с ним, или на нём, или под ним, пока говорит что-то ему, или молчит, или лишь шепчет. Пока она здесь, касается его, а он касается её, пока тела их в такой опасной близости, что встаёт немой вопрос - почему до сих пор оба в одежде? - пока ситуация такова, верить во что-то плохое удаётся с трудом. Но, хоть предаваться приятным воспоминаниям об их совместном прошлом, несомненно, можно долго и со вкусом, нужно отбросить вкус её губ, парижские ночи, запах её волос, блеск её глаз - всё в сторону, и хотя бы попытаться сосредоточиться, тем более что большая часть её слов всё равно оставалась покрытой вуалью для Фантомекса - ментальные игрища не его конёк, бразды правление, делёжка сознания, на горизонте маячит Повелитель, и пусть звучит довольно мило, словно набор хэштегов для БДСМ-клуба, но общее угрюмое, давящее настроение оставалось. И как поддержать Элизабет Жан-Филипп пока мог лишь только догадываться. Тут нужна помощь квалифицированных телепатов, можно, на крайний случай, вызвонить какого-нибудь Доктора Стренджа или другого дядю с корочкой по экзорцизму, но для всего этого нужно убедить Псайлок пойти с ним. Уйти. Сбежать. И самым горьким, острым осколком стекла в горле, являлось осознание того, что она не согласится. Интуиция ли это, или помутнение в голове Чарли, но он был убеждён, что услышит отказ.
- Я себя чувствую полнейшим идиотом. Ты мне объясняешь уже практически на пальцах, а я всё равно понимаю лишь поверхностно, - Фантомекс улыбнулся, фыркнул, наблюдая, как Псайлок всё же отстраняется от него, укладывается рядом, спиной на скалы, упирая взор в небо, чётко отражавшее внутренний настрой ведущих беседу влюблённых. - Она - всё равно не ты. Она - инородное тело, или как это лучше назвать... она чужая в твоём теле, следовательно, её можно удалить, верно? Сама же сказала, взрощенная из семечка, а любое дерево можно выкорчевать... пусть корни частично останутся, но это уже как раз работа для таких вот мозгоправов, как ты. Или я опять всё неправильно понял?
Фантомекс вздохнул. Он понимал прекрасно, что Элизабет варианты эти все знает, и шансы успеха для них - тоже. И если бы было в голове её решение, как можно избавиться от влияния Апокалипсиса, как можно искоренить Войну - она бы уже озвучила это, или и вовсе уже начала бы действовать, едва Жан-Филипп замаячил на горизонте. Но она этого не делала, лишь пространно изучала потолок бесплотного купола.
- Ну... я - искуственно выведенный человек с тремя сознаниями, автономной вторичной нервной системой и напичканной нанитами кровью. Я стирался и вновь восстанавливался дважды с помощью адской машины. По факту, я дважды был мёртв, - Фантомекс подпирает голову ладонью, задумчиво глядя на девушку, всё же чуть улыбается, встретив её взгляд. - Ты - сестра британского супергероя, затем погибла и твоё сознание вселилось в другое тело, довольно миловидное тело, кстати, ты - член команды мутантов, и ты можешь мыслью заставить людей делать что угодно. Может быть, поэтому мы не можем быть как обычные люди?
Смешок срывается с губ мужчины, он приподнимается, коленями упирается в каменистую поверхность скалы, выпрямляет спину, садится напротив девушки, укладывает ладони себе на бёдра, хотя с куда большим интересом положил бы их на соседние ноги, но - увы - тон девушки звучал слишком серьёзно, и Чарли предпочёл вслушаться без опасения отвлечься.
Снять маску. Почему самое нелюбимое действие в своей жизни Жан-Филиппу постоянно приходится делать рядом с самым любимым человеком? Для равновесия? Для внутреннего баланса? Эта ментальная незащищённость убивала его всегда, возможно, это заложено в нём с появления на свет - когда твой разум это идеально отбалансированный сплав из трёх сознаний, опасаться вмешательства извне стоит вдвойне. А, может, лишь предубеждение и повышенное чувство личного пространства. Но, так или иначе, просьба озвучена. И чтобы остаться ещё хоть ненадолго со своей любимой, Фантомексу нужно подчиниться. В конце концов, не в первой ему обнажать сознание для Бреддок.
- Элизабет... найди способ прекратить этот кошмар. Найди способ вернуться ко мне. Любой ценой, - мужчина неуверенно, но всё же коснулся пальцами края маски, медленно стягивая ткань с головы. Россыпь тёмных волос упала на лицо, приглушая взгляд голубых глаз. И маска падает к ногам Псайлок, а губы гнутся в грустной улыбке. - Как же ты меня такого забудешь, а?
Фантомекс не знал, что будет дальше. Не знал, что успеет ещё сделать. Подавшись вперёд, склонился к Элизабет, коротко, жадно, впился в губы её лишь на миг, чтобы, остранившись на один сантиметр, удариться о марево фиолетовое её глаз. И прошептать, чуть улыбаясь.
- Люб-лю те-бя.

+1

11

Знаешь, моя душа рванная
Вся о тебе.

Она смотрит на него, изучает каждую доступную ее взгляду черточку лица – идеальные скулы, о которые каждый раз хочется порезаться; правильная форма губ, изгибающихся то в насмешливой ухмылке, то раскрывающихся для чувственного поцелуя; аккуратный кончик носа, который она так любит целовать. Элизабет слушает Фантомекса, но будто не слышит, жадно впитывает его в себя, без остатка, словно путник, наткнувшийся на оазис, а он даже не догадывается, сколько значит для нее на самом деле. Хотя возможно ли облечь в слова то, что выстукивается рванным ритмом в груди, что льется по венам пронзающим током, давая возможность жить? Брэддок никогда так не любила никого, кроме Жан-Филиппа, и вряд ли полюбит в будущем. Если оно настанет.
Взгляд фиалковых глаз скользит выше, останавливается на лазури внимательных, чуть прищуренных глаз, что ждут ответов, не понимают, но жаждут понять, как же так выходит, что его девочка не справляется.
Прости, Чарли, правда не справилась с управлением, вылетела на обочину и теперь лежу под обломками, смотрю в небо, покрытое мириадами звезд и просто жду, когда, наконец-то, старуха с косой и в черном придет и скажет: «Пора». Элизабет тяжко вздыхает, почти не замечая, как с губ, что постепенно теряют свою алость, срывается легчайшее облачко пара. Интересно, сколько они уже здесь?..
- Это невозможно, - отвечает просто, будто это что-то само собой разумеющееся. – Ее не выкинуть из меня просто так. Только сам Апокалипсис в состоянии это сделать, только по его велению Война может кануть в небытие. Все остальное – бесплотные попытки. Ты прав, я не спорю, Жан-Филипп, можно выкорчевать, жестоко, с корнями. Во всяком случае, так будет казаться в первое время, но она – это сорняк, корни которого слишком глубоко, чтобы суметь достать их все. Война будет распускаться и цвести, даже если весь мир будет убежден, что все хорошо, все в порядке, - Элизабет отталкивается и садится, обнимая колени ладонями. Ее немного потряхивает, всегда сложно говорить о той, что стала частью тебя. Фантомекс заблуждается, говоря о том, что Война – это не Брэддок. Но объяснить это – значит признаться, что Война на самом деле – это темная сторона, которую Элизабет тщательно пыталась похоронить все эти годы. Тяжелый вздох, почти мучительный. Так стонут скалы за куполом, когда вода раз за разом подтачивает каменные отвесы.
- Я могу попытаться справиться. Но для этого мне надо время. Хотя бы немного, - девушка позволяет себе немного расслабиться, даже допускает тихий смех, что внезапно делает обстановку более спокойной. – Действительно, пожалуй, это был самый глупый вопрос, который я могла тебе задать. Что же, Жан-Филипп, я вынуждена признать, что порой допускаю существенные промахи. Что поделать, у меня давно не было практики в пикировках, - ей нравится смотреть на него. У нее щемит сердце каждый раз, а щеки в миг вспыхивают румянцем, и губы…эти чертовы губы, то и дело попадают под атаку жемчуга зубов, что готовы содрать кожицу до крови, лишь бы не дать им волю творить то, что требует тело, о чем решительно кричит мозг, и, конечно, о чем стонет проворное сердце, бьющееся между третьим и четвертым ребром.

Спокойствие не может быть вечным. Влюбленность проходит, как и все мимолетные чувства. Любовь и ненависть – единственные два чувства, что могут длиться до скончания времен, до тех пор, пока не останется ничего другого. И Элизабет разрывается на атомы от двух этих чувств, что сейчас подбираются к ее горлу, давят на него, перекрывая дыхательные пути. Ее глаза распахиваются так широко, что в зрачках можно увидеть другой мир, в который заказана дорога простым смертным. Бетси хочет крикнуть: «Не смей!», но Чарли действует быстрее, чем она. Маска летит вниз, провожаемая обезумевшим взглядом глаз, что в миг сменили свой цвет с мягкости лаванды на жгучесть аметиста. Брэддок судорожно выдыхает, сминая пальцами подол свитера, прячет дрожь в пальцах, не может и слова произнести, лишь вслушивается в слова Фантомекса. Это ли не доказательство того, что он любит ее? Это ли не доказательство того, что кроме него она ни в ком более не нуждается, и что мир расколется на пополам, когда они дойдут до финала, в котором нет места хэппи-энду? Их удел – это стекло под ногами; это пламени стена, через которую не переступить, имея даже тонны воды. Их удел – это любить, но не касаться.
И Чарли разбивает все теории, разрывает их в пух и прах одним движением губ, раскалывает ее льды, сминает любые неуверенности. Один поцелуй. Два слова. Любить его сложно, целовать легко, забываться в постели еще проще. Но этого всегда ей будет мало. Элизабет понимает одно – он нужен ей всегда, без него не выходит совсем.
Кластер не понимает, что делает, не осознает, как влияет сейчас на все, что происходит в Брэддок, Псайлок делает то, о чем может пожалеть, но это единственный способ показать ему, как обстоят дела, дать возможность разобраться во всем самому, но самое главное – это возможность снять все маски. Не он один обнажает душу, Элизабет пускает его в свой разум – а это, куда интимнее даже занятий любовью.
Лбом ко лбу; потянуться ближе, запустить пальцы в мягкость волос, пройтись по шее, сжимая крепче, и не отрывая губ от губ, прошептать:
- Люблю. Прости, я не могу иначе.
Купол озаряется мягким светом, вокруг лба Псайлок распускает свои крылья бабочка, создавая прочный канал между двумя людьми, между двумя созданиями, связанными узами, куда прочнее брака или родственных. Элизабет и Фантомекс оказываются в месте, которое для Элизабет всегда было убежищем – деревянная беседка, обвитая плющом и розами нежного белого цвета. Кое-где на беседке облупилась белая краска, демонстрируя некоторую ветхость строения. Брэддок стоит перед Фантомексом в простом платье цвета лаванды, ее волосы светлее, без привычных фиолетовых прядок, а губы изогнуты в мягкой улыбке.
- Это место, куда я всегда сбегала от проблем, где я прячусь от любых обстоятельств, если мне необходим покой. Это место существует в реальности, на заднем дворе нашего особняка в Англии. Сейчас там запустении, но когда-то – это было лучшее, что я знала во всем мире, - Элизабет касается ладони Чарли, водит по ней указательным пальцем, не спешит отвечать на недоумевающий взгляд. Ей просто хочется еще побыть с ним наедине, еще немного, хотя бы несколько минут, пока мягкая поступь Войны не раздастся за спиной. Время быстротечно, особенно для тех, кто любит и любим. Не хватает и секунды, минуты, часа, чтобы насладиться в полной мере ароматом кожи, взглядом, прикосновением.
- Но даже сюда Она имеет доступ. Мне все сложнее и сложнее находить убежище даже в собственном разуме, - Брэддок поднимает взгляд на Кластера, и в ее глазах мелькает безнадежность.
- Какая трогательная картина. Ты все же решила устроить вечер на троих? Какая хорошая девочка, умница просто. Правда, она милашка, а, Чарли? – Война стоит в проеме арки, подсвечиваемая белым холодным светом. Она – это Элизабет, но куда темнее. В ней читается любовь к страданиям других людей, в глазах плещится кровавое марево, а с губ не сходит похотливая и жадная улыбка. Идет вперед плавно покачивая бедрами, что обнажены, на ней костюм Всадника, за плечами тяжело развевается плащ, то и дело приникая к спине и ягодицам, обнимая своей мягкостью, почти нежностью.
- О, я помешала вам, не так ли? Мне не жаль, прости. Скажи, Жан-Филипп, ты и впрямь хочешь ее спасти? Неужели тебе так нравится эта разбитая крошка? От нее же ничего не осталось, - Война в опасной близости, двигается по кругу, почти касается мужских плеч, а Элизабет тяжело дышит, крепко стискивая кулаки. Любое неосторожное движение может стоит жизни им всем. Она готова погибнуть сама, но тянуть за собой возлюбленного не станет.
- Скажи, на какую сделку ты готов пойти, чтобы она вновь была с тобой?
Взгляд Бетси впивается раскаленным железом в Войну, что обнажает стройный ряд белоснежных зубов в хищном оскале. Кажется, такого поворота событий не ожидал никто.

+1

12

Ruelle - Madness

Мимолётность признаний, бесконечность вечности, непостижимая мудрость льдов и целомудренная переменчивость морских вод. Всё едино, всё застыло, острые прибрежные скалы скалятся хищными улыбками, молочная морская пена пенится на гребнях волн, влюблённые - любят, сумасшедшие - сходят с ума, и вроде бы всё и идёт своим чередом, но чувство странности, нереальности, какой-то совершенно абстрактной, необъяснимой, прозрачной на солнце и подрагивающей на кончиках пальцев неестественности происходящего повисло в воздухе, распространило свой тяжёлый аромат вокруг Чарли и Бетси, проникая в ноздри ласковым дурманом - и продираясь ледяными иглами под кожу, целя если не в сердце, то в мозг, опаляя и без того воспалённое сознание. Понятное дело, первые слова Псайлок были о том - что их встреча лишь засада, уловка Войны. С неясными целями, в ожидании неясных действий, совершенно неясная, но такая очевидная ловушка. В чём был замысел - в том, чтобы Фантомекс бросил Бреддок здесь одну, заботясь о своей шкуре, спасовав при виде могущественной марионетки Апокалипсиса, разбивая до конца и без того надломленную девушку? Стирая лишнюю, треснутую личность? Или напротив, вся суть и была в том, чтобы оставить мужчину без извечной защиты, обнажить разум для телепатического вмешательства, чтобы далее уже внести свои коррективы в угоду интересов Войны, вонзить флагшток между извилин Жан-Филиппа и заставить Элизабет лицезреть развевающееся знамя Войны? Любые домыслы на этот счёт могли свети с ума, да и в целом ситуация - сплошь безумие. Сумасшествие.
Поэтому мужчине ничего не стоило отключить сознание, оставаясь наедине не с мыслями, нет, - с любимой. На краткое мгновение, застывшее вечности пуховым покрывалом, длящееся - пусть лишь для него - но куда больше мига. И куда меньше, с другой стороны. Насладиться обществом девушки он не мог, физически не был способен утолить жажду по её губам, по её взгляду, по её голосу. Жажду по ней. Наркотическая зависимость по Элизабет Бреддок. С единым отличием - наркотик не испытывает взаимности.
- Делай, что должна, - шёпот на её губах, он ненавидел отрываться от поцелуя по её инициативе. Он ненавидел инициативность в её взгляде в принципе. Больно уж бедовая его любовь была всегда. Он ненавидел наблюдать её распахнутые широко глаза, когда касался её губ. Он ненавидел снимать маску. В принципе всегда - и при ней в частности. Он ненавидел безумие, старался всегда по указке иллюзорной матери сохранять в жизни порядок - и проморгал момент, когда безумие и стало порядком. И в очередное такое он оказывался втянут - с головой, в прямом смысле. Привычная реальность пошатнулась, искривилась, исказилась - и исчезла, уступая место новым пейзажам, новым горизонтам, новому месту - существующему и в то же время выдуманному. Плод фантазии Псайлок, её ментальная крепость - или лишь укромный уголок её уникального разума, - и в то же время реально существующее место, как потрудилась объяснить Бреддок.
- Что ж... твоё сознание на редкость миловидно. Слабо быть такой же милой там? - Жан-Филипп усмехается, указывая большим пальцем куда-то вверх, туда, где, по его мнению, и осталась привычная реальность физического мира. Мужчина скользит взглядом по беседке, по витиеватым узорам перил, вензелям цветов, но неизменно голубые глаза возвращаются к ней. Краткий взор снизу вверх - насмешливая ухмылка уступает место простой, слабой улыбке, и мужчина скрещивает руки на груди. - Ты невероятно красива. Всегда - и сейчас особенно.
Кластер едва ли успел разомкнуть губы, чтобы спросить, уточнить, сколько есть ещё времени в запасе, что можно сделать, есть ли план действий - или хотя бы наметки по борьбе с Войной, или же отчаяние Псайлок и впрямь отдаёт безысходностью, и нет и мысли о противостоянии со злобной сущностью... но все эти обсуждения оказались вынесены за скобки, забыты и стёрты, так как Война явилась собственной персоной, не без интереса оглядывая беседку - и с ещё большим фавором поглядывая на самого Фантомекса, явно чужого гостя в этом ментальном мире. Хотя, если рассуждать логически, чужим здесь был не только он.
- Даже крохотный осколочек этой крошки несёт в себе куда больше прекрасного, чем в тебе будет когда-либо, - мужчина хмыкнул, смело глядя в глаза Войны. Затем округлил глаза, притворно смутившись. - О, я сказал это вслух? Мне не жаль, прости.
Ледяное яростное пламя блеснуло в глазах незваной собеседницы, но она всё же продолжила гордо выхаживать, то и дело оказываясь за спиной у Кластера, полой плаща задевая его. А Жан-Филипп мог лишь медленно, с толикой неуверенности переводить взгляд с Элизабет на Войну, удивляясь их сходству и ещё больше поражаясь их различиям. Даже завораживающее зрелище - отчасти, но тем не менее - точно в слоу-мо поворот головы, взгляд на Бетси, точёный носик вздёрнут вверх, хоть в сирени огромных глаз девушки и плещется испуг, сквозь толщу воды словно ведёт мужчина подбородок в сторону, упираясь взором в лицо Войны - всё тот же носик, тонкий, прямой, но крылья его трепещут, жадно вбирая кислород и столь небрежно выбрасывая остатки воздуха обратно, а глаза Войны - большие, всё той же правильной формы - но не сирень, а багрянец, жуткий, кровавый, неприятный. Вовсе не Псайлок. Совсем не она. И в то же время... она. Сумасшествие.
- Сделку? Ну... у меня есть пара идей... - пожимает плечом Фантомекс, краем глаза наблюдая, как вновь проходится за его спиной Война, и застывает за его плечом, едва ли не касаясь его. Мужчина же потирает предплечье, притворно задумавшись. Он точно не знал ещё, что сделает, что скажет, но уже догадывался, что именно зреет в его голове. - ...И эта, пожалуй, лучшая!
Короткий, почти без замаха удар локтем, - идеально точно в надменное лицо Войны, короткий хруст поведал о не лучшем состоянии её носа в данный момент. Жан-Филипп же легко развернулся, сверху вниз взирая на обескураженную Всадницу Апокалипсиса.
- Лучше подумай, на что способен я, когда её нет рядом со мной, чёртова сука.

Отредактировано Charlie Cluster-7 (2018-10-21 02:47:11)

+1

13

303 каратиста - Опиум

Дерзит, он не может не дерзить, почти заставляя Элизабет закатить глаза к небу, медленно выдыхая. Но присутствие второй своей ипостаси доставляет неудобства, даже раздражение. И если раньше Брэддок боялась ее, делала все так, как хочет эта заносчивая стерва, то сейчас лишь щурит фиалковые глаза, скользя ладонью по плечу Фантомекса, чтобы после сжать крепче его пальцы. Она дает понять Войне, что не в этот раз, не с этим человеком, не отпустит, не отдаст, пусть, что хочет делает. Но Псайлок не вмешивается в перепалку двух разумов, внимательно вслушивается в переливы голосов, и почти морщится, когда ее собственный проникает в уши, отравляя ядом речей. Элизабет хочет сорваться с места, схватить за горло эту суку, прижать к земле, и услышать лишь предсмертный хрип. Но она даже не успевает среагировать, изумленно поднимает лишь бровь, наблюдая за тем, как локоть Жан-Филиппа с истинной грацией вонзается в лицо Войны. И это вызывает улыбку, хищную, наполненную ядом. Бетси не любит сдаваться, она может отступить, скрыться в тени, но в самый неподходящий для противника момент вонзит клинок своей катаны под самые ребра. Со спины. Ей не чужды грязные приемы в борьбе, ей не чуждо предательство и издевки над соперником. Если ты хочешь выжить, получить свое, то ты должен быть готов ко всему, даже к убийству самого себя.
- Ах, ты, жалкий ублюдок, создание, недостойное жизни, - шипит Война, прижимая ладонь к носу, из которого должна потечь кровь, но там пусто. У сознания нет кровеносных сосудов, нет ничего, что могло бы дать понять, что оно настоящее, и Элизабет лишь выглядывает из-за плеча Жан-Филиппа, расплываясь в улыбке.
- Помнишь, милая, я говорила тебе, что готова отдать все, чтобы больше не чувствовать? Ты помнишь, как без сопротивления я отдалась в твои руки, и насколько была отчаянно одинока?.. – Псайлок мягко отодвигает Фантомекса, едва коснувшись пальцами его запястья, выступает вперед, не меняя облика. Ее платье обвивается вокруг лодыжек, льнет к мягкой коже бедер, и Элизабет сейчас выглядит почти невинной, робкой, беззащитной, и лишь пурпур в ее глазах, медленно перетекающий в пламя, выдает истинное состояние мутантки.
- Ты умоляла, чтобы я тебя забрала, жалкая тварь, - Война приходит в себя, выпрямляется, смотрит с презрением на пару, почти игнорирует перед собой Бетси, впиваясь бешеным взором в Чарли. О, Элизабет знает этот взгляд, не единожды опаляла им наемника сама. Взгляд, в котором смешиваются похоть, жадное желание обладать и не отпускать, и безудержное бешенство. Вот только взгляд этот принадлежать должен ей, а не Войне.
- Так вот, извини. Так больше не будет, я превращу твою жизнь в ад, милая, - Элизабет склоняет голову к плечу, ее алые губы дрожат в улыбке, и в следующий миг пылающий клинок, оставляющий отблеск на фарфоровой коже Брэддок, пронзает грудь Войны, проворачивается, и кажется, что даже не оставляет следов.
- И это все?.. – Она смеется, наивная, полагает, что ничего ее уже взять не сможет, но ошибается, так забавно. А Бетси поворачивается к Фантомексу лицом, мягко переплетает свои пальцы с его.
- А ты сама узнаешь все, - тихо произносит, даже не смотрит. Взглядом целует каждый миллиметр любимого лица, задерживаясь на бирюзе глаз, и в следующее мгновение щелкает пальцами, погружая их всех троих во тьму.

…Тихий выдох прямо в губы, и пока есть возможность, украдкой забрать то, чего так долго не хватало, то по чему сходила с ума ночами, разрываясь от злости и боли. Сколько же они уже не виделись нормально, чтобы без ругани, чтобы до сорванных голосов не от криков и взаимных обвинений во лжи и грязи, а от безудержной и сладкой дрожи, когда на выдохе родное имя, с закатанными глазами, и кровоточащими от укусов губами? Элизабет едва ли не впивается в крепкий бок своими пальцами, пусть лишь мысленно, пусть это не по-настоящему, но ведь тело отзывается, а разум помнит, каково это – любить самого отчаянного лгуна, повесу и надменного мудака. И оторваться надо бы, но не может, а нос щекотит сладкий аромат распустившихся лилий, коими завалена просторная комната поместья недалеко от Парижа. О, тогда они были действительно счастливы, и даже Кластер не была помехой, лишь приятным дополнением. До какого-то момента. И Псайлок отрывается от Фантомекса, с выдохом, и льнет, как любящая кошка, не в силах отойти хотя бы на половину шага назад. И млечным путем пролегает дорога от фантазии к реальности, стирает границы, которые и так давно забыты.
- Она пока дезориентирована, не понимает, что происходит. А сюда ей еще не добраться, слишком спрятано надежно, - на ней сейчас лишь нижнее белье чернота которого может сравниться лишь с темнотой беззвездного неба, поверх белья накинут тонкий шелковый халат графитового цвета. Пояс, как она помнит, где-то на кровати, возле изголовья, одним концом привязан к резному столбику, а вторым покоится на смятых простынях. Элизабет улыбается, прикусывает нижнюю губу, позволяя воспоминаниям заскользить по ее обнаженному телу, буквально чувствует, как они обвивают ее своими холодными, но нежными объятиями, юркими змейками спускаются по позвоночнику, касаются талии, опускаясь ниже по животу и между бедер.
- Ты хочешь знать, как с ней справиться?.. Поверь, любовь моя, - Брэддок проводит языком по нижней губе, слизывая каплю крови, - ты знаешь, как это сделать. Просто будь поблизости, не исчезай более никуда, и обещаю, что я вернусь. До тебя, до твоего появления, я наивно полагала, что больше не за что бороться. Но… - жар ладоней Жан-Филипаа ощущается даже через пространство и время. И в прошлом в этот момент она уже сидела на столе, на его разгоряченной от полуденного солнца полированной ее локтями и бедрами поверхности. Но сейчас, как ни жаль, но на это нет времени. Лишь томиться от ожидания встречи в настоящем.
- Но ты в очередной раз доказал, что у меня лишь один вид наркотической зависимости, и он находится тут, - ладонь ложится на грудь мужчины. И бордовые ноготки контрастируют с бледной кожей его груди, и там под пальцами чувствуется стук сердца, что раз за разом пропускает удары. Шею обжигает пламя – губы не касаются, но заставляют запрокинуть голову. А где-то вдалеке раздается крик, в котором смешались невыносимая ярость и желание уничтожить все на своем пути. Элизабет замирает под натиском рук, и пальцы дрожат в такт сердцебиению. Он ее ахиллесова пята; ее чувства – опиум, от которого не откажется ни один уважающий себя наркоман. И Элизабет тонет в этом неоновом приходе, густым и сладким туманом, опустившимся на ее сознание.
- Она придет. И заберет. Отправит тебя в лабиринты твоего разума, но ты найдешь выход. Если не подчинишься, то погибнешь, - Брэддок не отрывает взгляда, в котором взрываются вулканы, сжигаются мосты, и вкладывает в ладонь Кластера тонкую цепочку. – И пусть твоей Ариадной навсегда останусь только я, моя любовь.

Отредактировано Elizabeth Braddock (2018-10-26 23:16:23)

+1

14

Фантомекс не испытывал вдохновенного удовольствия, глядя на обескураженную Войну. Не упивался болью в её взгляде, не усмехался, сверля взглядом её удивлённое, растерянное лицо. Жан-Филипп лишь стремился защитить, закрыть собой свою малышку-Элизабет, помочь ей, хотя едва ли он в половине случаев был способен помочь себе, но сейчас - когда Псайлок нужна помощь - сейчас он силён, как никогда. И всемогущество склонившейся перед ним Всадницы его не пугало. И страх в глазах Брэддок, делавший его стремление помочь лишь сильнее и крепче, улетучивался, губы девушки тронула улыбка, хищная, демонстрирующая ряды белоснежных острых зубок. Чарли Кластер-7, быть может, и не в силах одолеть Войну. Но Элизабет может. Всегда могла. Ей нужно было всего лишь зарядиться уверенностью, ей нужен был лишь стимул. Что ж, вот он. И уверенность, и стимул. Два в одном флаконе. Коль скоро его доля вины в том, что Псайлок пошла к Апокалипсису, определённо присутствует - что ж, сам Бог велел поучаствовать и в её победе над влиянием этого синекожего титана. Пусть даже косвенно, потому что все возможные последствия присутствия на ментальном поле боя двух телепаток Жан-Филипп вполне осознавал.
- Недостойное жизни? Возможно. Но готовность отдать эту жизнь за ту, кого любишь всем сердцем... о, тебе не понять. Но это делает мою жизнь чуточку достойнее.
Кластер усмехнулся, с готовностью пропуская Элизабет вперёд и украдкой восхищаясь тем уверенным видом, что она обрела рядом с ним. Почти гордость сквозит в ухмылке на его губах, пока он скрещивает руки на груди и наблюдает за Псайлок и Войной, с любопытством, с вниманием слушает он, как Элизабет отказывается от шкурки тряпичной куклы, как сдирает с себя маску рабы, и тем самым выводит Всадницу из себя. Бешенство во взгляде, эта злоба, чистая, неразбавленная - этот взгляд принадлежит не Войне, хоть и плещется в её багряных глазах. Этот взгляд Жан-Филипп долгое время терпел в ту незапамятную пору, когда Элизабет была ещё не с ним даже, с другим, кем-то менее обаятельным, кем-то менее привлекательным, но по нелепой ошибке судьбы всё же опередившим Кластера. Пусть Фантомекс вскоре и исправил это. Хоть и напоролся на несколько таких взглядов на этом нелёгком пути к сердцу Брэддок. Впрочем, справедливости ради, натыкался он на них и позднее. Ни время, ни расстояние не властно над чувством, над настоящим, стойким, искренним чувством. Так что этот взгляд узнать мужчине было довольно просто. Даже на чуждом ему лице.
- Ты... ранила её? Я не понимаю... - вновь ментальные правила ментального мира оставляют Чарли в дураках, не понимает он принципов местной жизни, вопросительно гнёт брови, глядя, как вонзается лезвие в тело Войны, как жестоко и решительно проворачивает клинок Псайлок, видит всё это, но не понимает, что это значит. Ментальное ранение или лишь начало открытой конфронтации? Война, казалось, тоже не совсем понимает, удивление на лице Всадницы перекликается с озадаченностью самого Фантомекса, который переводит взгляд на Элизабет, надеясь найти ответы в её фиалковых глазах.
Он не видит даже, что плещется в глазах любимой девушки. Он чувствует. То, что она не может озвучить, а он не может понять. Он лишь чувствует. Всего лишь. Но этого достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Этого достаточно, чтобы он замер, любуясь её, и весь мир - пусть даже ментальный - замер вместе с ним. Досадный щелчок - и это мгновение растворилось, увлекая мужчину в следующую сцену, следующую главу, следующий уголок сознания Бетси...
- Элизабет... - на выдохе - имя, он по запаху лишь узнаёт это место. Он на ощупь узнаёт бельё на ней. Чёрное. Он помнит это всё, он знает каждый уголок, он каждую нотку царившего здесь аромата узнает из тысячи. Он помнит вкус губ Элизабет. Он помнит звук её стонов. Помнит каждую царапину на боках и спине, что она оставит. В этой самой комнате. В этом самом доме. Помнит и не забудет никогда. - Это самый чудесный перелёт в моей жизни... хочу тоже так научиться щёлкать пальцами - клац, и я в Раю.
Мужчина хрипло посмеивается, шутка эта, возможно, однажды будет горькой на вкус, но здесь и сейчас - лишь сладость. И слабость. Жан-Филипп крепче прижимает к себе девушку, кончики пальцев скользят по ткани халата, забираются под него, касаясь обнажённой кожи, пока Кластер ведёт кончиком носа по её щеке, скуле, коснувшись мочки уха - камнем вниз, увлекательное падение по её шее, опаляя горячим дыханием жилы голубоватых вен.
- Я всегда рядом. Здесь, - Чарли улыбнулся, едва приподнимая уголки рта. Ладонь его коснулась солнечного сплетения девушки, вторая опустилась на её ладонь, покоящуюся на груди мужчины. - Мы ведь любим не глазами. Не руками. Не взглядами, не касаниями, не запахами и не вкусом. Мы любим сердцем. Поэтому я всегда здесь... а ты - здесь.
Жан-Филипп чуть похлопал по ладони девушки. Улыбнулся чуть шире. Сжал кулак, в котором оказалась цепочка, но не мог, физически не мог отвести взгляда от Элизабет. Потянулся уже вперёд, стремясь запечатлеть на спелых губах Псайлок поцелуй, горячий, влажный, страстный. Такой, каким был их первый - и каждый последующий. Но не успел. Услышал лишь крик.
- Вот ты где!
Крик Войны. Ей принадлежал он. Потому что губы Брэддок были хоть и чуть приоткрыты, но неподвижны. Кластер оборачивается, туда, на звук крика. Но там никого нет. Глухая стена да пара картин в рамах. Похоже, ложная тревога. Мужчина возвращается взглядом к Псайлок. Но её нет. Нет в этой спальне.
- Элизабет? - Жан-Филипп гнёт брови, озираясь. Негромко пока произносит её имя. Обегает взглядом всю спальню. Через минуту оказывается в коридоре. В комнате Кластер. Проверяет каждое помещение, сбивая босые ноги. И только крик из горла нарушает его одиночество в этом особняке. - Элизабет!
Чарли не знает, сколько времени он уже ищет её. Он на балконе. Хочет спрыгнуть, хочет искать её где-то ещё, но понимает, что не может. Ветер играет с прядями волос Фантомекса, а тот лишь задумчиво смотрит на серебристую цепочку, змейкой лежавшей на его ладони. Мгновение смотрит, или час - понятие времени вообще пропало с её уходом - и затем срывается с места вновь, и лишь в глубине особняка слышны глухие рыки потерянного мужчины, зовущего свою любимую...

+1


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Case closed » [08.03.2017]:[Heaven upside down]