Текущее время: октябрь-ноябрь 2017 г.
организационные новости:
30.11 - С Днем Рождения, Пульсовцы! Читайте наши новости, их много в теме Глас Администрации
06.11 - Новости и обновления в свежатинке : Глас Администрации
27.10 - Как установить "плюсик" в нашей колонке новостей Глас Администрации
02.10 - Свежачок-свежатенка! Глас Администрации
31.08 - Я рисую на асфальте белым мелом слово СПИСКИ НА УДАЛЕНИЕ.
28.08 - Еженедельные новости но на этот раз во вторник. Упс)
28.08 - Новенькие, горяченькие 5 вечеров с Шельмой.
20.08 - Все, что вы хотели знать о Профессоре, но боялись спросить, в новых "Вечерах"!
>
можно обращаться к:
информация по игре
организационные новости:
Люди возвращаются на Землю, жизнь постепенно начинает входить в прежнее русло. Становление политической, экономической и финансовой ситуации по всему миру.

31.08 - Возвращение людей из "Города на Краю Вечности".

05.08 - Команда Икс побеждает Апокалипсиса, Всадники перестают существовать.

07.05 - Профессор Икс, Тони Старк, Клинт Бартон и Елена Белова осуществляют первый телепатический контакт;

02.04 - Щелчок Таноса
нужные персонажи
лучший пост
" Сам Алексей от всего этого был не в восторге. Он старался быть максимально далеко от всех этих героев и их делишек. К счастью, в правительстве делали большой упор на внутренних делах где его помощь была неоценима. Потому Шостакова и не возвращали в «большую игру» или, не дай боже, не делали своих собственных Мстителей. Да, развал «Щ.И.Т.» и все связанные с этим события заставили Алексея разбираться с некоторыми последствиями, но он всё же удерживался в стороне от всей этой геровщины чему был очень рад. [читать дальше]
недельные новости

Marvel Pulse: Feel the Beat

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Foretime » [15.1.1943 - 2.2.1943]: [И кончится время, а вместе с ним пустота]


[15.1.1943 - 2.2.1943]: [И кончится время, а вместе с ним пустота]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

http://ipic.su/img/img7/fs/giphy(10).1535884371.gif

http://ipic.su/img/img7/fs/ezgif.1535884474.gif

Дата, время: Январь 43го. Холодная зима, ближе к ночи Место: Освенцим, камеры при лаборатории Шоу
Участники:
Макс Эйзенхарт, Джеймс Бьюкенен Барнс

Описание событий:
Баки ловят люди Шоу, подозревая в нем человека со способностями. Ему удается познакомиться с Эриком, в тот самый период когда Шоу ставит над ним эксперименты. Получится ли у Барнса сбежать и что из этого выйдет?

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-09-02 22:38:05)

+2

2

[icon]https://78.media.tumblr.com/b69f460f0cd940df89482d10bc2dae0e/tumblr_inline_pepxxxZrCT1vmo40c_250.gif[/icon]

К тысяча девятсот сорок третьему году, Баки успел пережить уже множество ужасов войны от окружения и уничтожения почти всего 107-ого пехотного на его глазах до плена близ Аззано, где над чудом уцелевшими боевыми солдатами проводились бесчеловечные испытания безумным доктором, псом Шмидта, Зола. Всё это было далеко не самым ужасным, что происходило на этой Войне, и отдельно взятая история Баки Барнса, была не так уж и трагична. Сержант Барнс имел прекрасную боевую подготовку, и он был чертовски живучим парнем. Он буквально отказывался умирать, вновь и вновь вырывая свою жизнь из цепких лап смерти. А когда он вступил в команду Стивена Роджерса — дела и вовсе пошли на лад. «Ревущие коммандос» были особенным подразделением особенных людей, и они были избавлены от необходимости подчиняться огромной цепочке равнодушных начальников; у ревущих был всего один капитан - Стивен Роджерс, а у него свой отдельный начальник, который подчинялся уже совсем заоблачной высоте, о которой они, простые исполнители, даже и думать не смели. Оказавшись в рядах коммандос, жизнь Баки стала капельку ценнее, хотя его желудок не стал полнее, ведь на войне как на войне.
В рядах коммандос Джеймс играл множество ролей: он был снайпером, был тем, кто по ночам перерезал немецкие глотки, и конечно засланным казачком. Ему удавалось это лучше других во многом потому, что Баки прошёл двухмесячную тренировку с британским спецназом, тогда как остальные члены команды были в большей степени удалыми вояками без военной подготовки или сущими безумцами. Кэп же был слишком хорошо известен в массах, а кроме этого, из рук вон плохо притворялся.
Коммандос, как группировка малочисленная и по тому более-менее свободная в своем перемещении, легко и быстро мотались по миру, выполняя точечные указания и в основном преследуя для уничтожения ГИДРу по наводкам диверсантов и союзных лазутчиков. Именно одна из таких наводок привела их на территорию оккупированной Польши, где базировался один из самых больших лагерей немцев - Освенцим. Стивен не мог пройти мимо такого места по соображениям чести, однако не так-то просто было попасть туда, даже с учетом огромного освободительного опыта лидера команды. Даже если бы «Коммандос» сумели бы прорваться на территорию лагеря - шансы освободить хотя бы половину пленных близились с нулю, а Стив не был готов жертвовать никем. Исходя снаружи лагерь вдоль и поперек, они не нашли ничего лучше, чем отправить туда одного из своих на разведку, и тем самым своим оказался именно Барнс.

Самый неприметный из команды, он на поверку, был сильнее других, - кроме Кэпа, конечно - ловчее, опытнее, да и после Аззано, он чувствовал столь яростное желание освободить каждого без вины плененного, что рвался на это задание с особым огнём. Попасться на глаза часовым было проще простого, а вступив с ними в успешную перестрелку, Барнс умудрился даже увлечься, и пристрелить одного из носителей красной повязки. За это ему позже пересчитали все ребра, что однако не было столь болезненным, как им хотелось бы: после Золы, любое телесные наказания казалось буквально насмешкой над всем, что понимается под физической болью.
Пока национальность Джеймса определялась, его держали в сырой и пропахшей плесенью камере, так что синяки и гематомы, оставленные тяжелыми солдатскими сапогами, успели приобрести оттенок поживших, что и бросилось в глаза одному из наблюдательных фрицев. Барнс не слишком-то и скрывал это, хотя и не догадывался, куда именно такие откровения могут привести его. В сущности, Джеймсу было неважно, какими дорогами он доберется до лагеря — признанный евреем ли, или человеком со сверхспособностями, оказавшимся в особом крыле лагеря. Главное было оказаться внутри, чего солдат и добился спустя четыре дня после плена. Его задание в лагере было простым до невозможности:  найти наибольшее количество пленных, способных обороняться или хотя бы чинить препятствие немцам и когда налёт ревущих станет раскрыт —  начать сопротивление изнутри.
Никто из них — ни верховное командование, ни Стивен, ни Барнс, ни тем более коммандос,  и не подозревал об экспериментах Шоу, и о том, что творится за колючей проволокой лагеря. Джеймс считал, что самое страшное он уже испытал, побывав на разделочном столе Золы и выжив, но жизнь подкинула ему новое откровение, насмешливо и уродливо скалясь, познакомила его с очередным безумным лицом этой войны - Себастьяном Шоу.

Камеры, находящиеся в этом «особом» крыле значительно отличались от остальных, как и то, в каких условиях содержались пленные. Пускай их не баловали кулинарными изысками, но и практически не морили голодом, так что те немногочисленные занятые камеры, были заселены сравнительно бодрыми людьми. Джеймс видел в этом удачное стечение обстоятельств, ведь именно способные изнутри обороняться люди им и нужны были для более успешного окончания операции. Пленных не отправляли на изнуряющие многочасовые работы, но каждый день по одному выволакивали для визита «наверх». Когда и до Джеймса дошла очередь, он наконец познакомился с Шоу, который изучил документы, представленные по сержанту, задал ему пару несущественных вопросов, потыкал его пальцем, и совершенно неожиданно, полоснул хирургическим скальпелем ему прямо по животу. От неожиданности и боли, Баки прокусил себе губу и свалился со стула, а потом потерял сознание, очнувшись уже в своей камере на холодном полу. Живот уже не кровоточил, но рана была свежая и болезненная, так что принять более удобную позу оказалось задачей не из лёгких. Джеймс неуместно ухмыльнулся себе под нос — если каждый визит к Шоу его будут резать ножом и не зашивать (как делал, между прочим, Зола) не факт что он сумеет организовать хоть какую-то помощь коммандос.

Парнишка, сосед по камере, во все глаза глядел на Баки, и с оханьем перевернувшись, Барнс взглянул на него.
— Бинтика не найдётся? - он опустил взгляд на собственный живот, где тюремная роба была прорезана и залита кровью, и конечно же не ожидая утвердительного ответа, усмехнулся. А что ещё оставалось в такой ситуации делать, как глупо не шутить?

+2

3

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/Untitled-1.1536830825.png[/icon]
Было в Максе какое-то горячее и болезненное отчаяние, за счет которого он еще жил, и так же цеплялся, бережно хранил, считая, что именно это ощущение помогает ему жить. Надеется он уже не мог. Война напрочь выбила из него всю землю из-под ног, он уже знал, что ничего хорошо не будет, чтобы там мама не рассказывала, и может потом, вообще и его не будет.
После бомбежки американцами в Любеке они потеряли тетю с ее мужем. Горевать времени и сил не было, нужно идти дальше, к русским, говорили, что они обязательно помогут. И Эйзенхарты шли. Думали, уберутся из Германии, смогут пройти Польшу, а там чуть-чуть всего лишь. Мать оптимистично говорила, что даже их ходом им хватит месяца. Макс не верил, они уже три недели пытались выбраться из Дортмунда и только дошли до Любека. Дальше было хуже. Сначала никто не хотел идти через Берлин, даже в обход, через Ораниенбург. Опасно. Их словят еще на подходе, а в них даже одежда кричит что они евреи. Как бы мама не старалась, все ее повадки, акцент, причитание отца и даже его молитвы по ночам, все выдавало в них грязь и позор народов. Макс не знал за что немцы их ненавидели настолько. Может как те мальчишки во дворе их дома, когда Максу было восемь, просто потому что он слабее и так легче ненавидеть вместе кого-то одного, просто потому что он ущербный и беззащитный. Себя Макс беззащитным не считал, мама частенько ругала его за ссадины и разбитые пальцы, особенно когда он в редкие моменты не проигрывал толпе тех мелких итальянских ублюдков(тоже ведь эмигранты как они). Нельзя драться, Макс, говорила она. Но почему она не говорила об этом сейчас? Когда война, и их убивают просто за то, что они есть.
И все же они смогли пройти потом через Ораниенбург, перешли границу под обстрелы в Шецине и в Хойнице их поймали солдаты. Макс тогда почти поверил, им оставалась всего неделя пути до границы. Неделя…Еды почти не было, и сил тоже. Макс замерзал, почти не чувствуя своих пальцев, даже сопротивляться не хотелось. Их просто посадили в грузовики и держали под прицелами винтовок, а Макс все гадал куда их везут и зачем. Разве не расстреляют здесь? Так часто делали, он видел, прямо на улицах, даже детей стреляли. Кого-то, Макс не знал за что, вешали прямо на фонарях. Все говорили, что это предатели германского народа, но разве дети могут уже в чем-то придать все государство? Макс много видел даже по ночам, когда зажмуривал глаза до белых пятен под веками, все равно возвращался к разрушенным улицам, мертвым телам покрытым грязью и пылью, оглушающим взрывам и бесконечному огню. Любек был его кошмаром и самым ярким впечатлением до того, как попасть в Освенцим.
Холод. Это первое что он запомнил об этом месте. Холод и ужасающая обреченность, которая заставляла ссутулить плечи, костлявыми пальцами разворачивала твою шею в сторону колючей проволоки, где уже ставили на расстрел у стенки одинаковых людей в одинаковой серо-полосатой форме. Макс не видел их лиц, только номера на странной форме. Они в тюрьме? Но за что? Мама клала тяжелую руку на его затылок и заставляла опустить голову вниз. Смотри под ноги, сынок, не смотри туда. Макс послушно смотрел, хотя все равно итак знал, что может там увидеть. Фашисты. Выстрелы. Смерть.
Когда мать попытались отобрать все в Максе сломалось. Вырвались наружу и эмоции, и боль, и тщательно задавленные слезы, и то самое волшебное отчаяние. Оно вырвалось из его рук, зацепилось за забор, покорежило его. Но Макс бы хотел вырвать не только эту проволоку, но и головы солдатам в форме, смять все их оружие, чтоб не смогли защищаться. Отомстить так же, как убивали всех его друзей, родственников, за то, что отобрали маму, свободу и надежду. Макс ненавидел весь мир, и мир ему отвечал.
Темнота пришла резко, неожиданно, от приклада тяжелой штурмовой винтовки Haenel. А ведь он даже не понимал, что именно сделал и как это получилось. Последние несколько мыслей были о маме и что он просто боится, так сильно, что готов на все. И на гнев, и на отчаяние, и на убийство. Осенью сорок третьего Макс Эйзенхарт попал в Освенцим, прямо в руки безумца Себастьяна Шоу.

После этого Макс мало что помнил. В основном боль, странные вопросы от герра Шоу и всего раз ему позволили увидеть маму. Про отца он даже не спрашивал, боялся. Герр Шоу удивительно быстро понял какой силой обладает мальчик, но не позволял Максу до конца этого осознать, только заставлял почему-то двигать монеткой. В основном ничего не получалось. Было слишком страшно, все, о чем мог думать Эйзенхарт в такие моменты, это мама и совсем иногда голод. Герр Шоу обращался с ним по-особенному, разрешал есть что-то более вкусное, но только если Макс сдвинет хотя бы на миллиметр эту чертову монетку. Пока не получалось, но Макс уже научился ее ощущать. Она подрагивала на столе у Себастьяна и вызывала у него невообразимое оживление, герр Шоу даже по столу похлопывал пальцами одобрительно. Но как бы Макс не старался, сдвинуть ее пока не получалось. Сначала герр Шоу терпел, только бил Макса не сильными пощечинами, пару раз разбил губу, а потом уже сам не прикасался, только солдаты. Очень злился, наверное. Вот и выходило что поесть мальчику удавалось только в редкие визиты в его кабинет, все остальное время его держали голодным намеренно, чтобы стимул был. Так говорил герр Шоу.
Макс не понимал за что его так мучают, он ведь старается, но Шоу боялся до оцепенения, не мог думать рядом с ним, даже дышать получалось через раз. Себастьян стал его персональным кошмаром, ужасом, который заставлял замирать сердце. Иногда он просыпался по ночам просто от страха, жался к холодным стенкам камеры и цеплялся за болезненно-тянущее ощущение в желудке, голод помогал не спать. А когда пришла зима и вместе с ней пробирающий до самых костей холод, Макс уже верил, что по-другому не будет. Он хотел оправдать надежды герра Шоу, он хотел, чтоб ему позволили увидеться с мамой.
Когда дверь камеры неожиданно открылась и в нее кого-то проволокли, Макс непроизвольно сжался в тугой комок, забился в самый темный угол, понимая, что не сможет сейчас снова подняться наверх. Его даже ноги не слушались после последнего «визита» к герру Шоу. А его это обязательно разозлит, и тогда его опять ударят прикладом по голове. Не хотелось бы очнуться снова лицом в снег, ведь одежда намокнет и тогда ночью будет особенно сыро, зябко. Почти как сейчас, только сильнее.
— Бинтика не найдётся? – Макс вздрогнул. Американец. Перед ним был настоящий американец. Солдаты ушли, их теперь уже двоих снова накрыла темнота и Макс замер. Электричество в лагере берегли, пленным света не давали, только редкие лампочки в коридоре кое-как освещали просвет под самой чугунной дверью, но Максу и этого хватало чтобы боятся. А вдруг то-то подойдет к двери ночью? А вдруг это герр Шоу, пришел убить наконец Макса за всю его бесполезность и слабость?
- Я плохо говорить по-английски, - Мама старалась учить его всему, даже шить, но у Макса были такие нелепые пальцы для этого, и совсем нет терпения. Он смеялся, держа в руках криво иголку, и делал слишком большие стежки. А вот с языками было проще.
Что он делает в моей камере? Это проверка такая? Новое испытание? Называть пыткой пока это Макс не решался. Но закрались сомнения в своих выводах, когда взгляд опустился на живот незнакомца. Темный след крови и ее особый металлический запах знаком Максу слишком хорошо.
- Вам плохо? Болит? – Макс шумно выдохнул, быстро подполз к чужаку забывая и про страх, и про осторожность, пошарил рукой под грязным пальто и вытащил кусок мятой белой ткани. Платок, который ему дал Себастьян приказывая вытереть с лица слюни и кровь. Платок потом Макс тщательно попытался простирать под тонкой струйкой воды в общем туалете, даже в снегу для надежности протер, но возвращать его не стал. Таких платков он еще никогда не видел.
- Приложить. Рана…большая? – Маленькими пальцами бесстрашно потянул за край робы, заглядывая на порез и только нахмурился. Крови Макс не боялся, как и увечий или ран. После обгорелых и покореженных трупов на остатках улиц Любека его уже ничего такого задеть не могло. А чужака почему-то было жалко.
- Кто ты? – Макс приложил платок, поднял на чужака взгляд полный сомнения и удивления. Так просто в его бы камеру никого не подсадили. Он тоже что-то может?

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-09-13 12:32:55)

+1

4

Несмотря на то, что людей в плену объединяет одна цель — выжить, взаимовыручка не частое явление в таких местах, как лагерь. Да и лагерь едва ли можно назвать классическим военным пленом, с его полным отсутствием морали и уважения к своему противнику. Дело было вовсе не в равнодушии друг к другу, - хотя и такое часто встречалось - а в общей слабости и беспомощности, в общем чувстве страха и неуверенности в том, что за помощь другому не пришибут тяжелым сапогом и тебя. Мирные, а в этом месте были практически одни мирные, запуганные, истощенные, холодные и одинокие мирные, боялись и не решались помочь ближнему своему, и Баки это понял почти сразу же, как оказался тут, как и то, что таких людей слишком тяжело поднять на бунт. С военными было проще: каждый новый день для них был уже победой, и если раньше в тылу им приказывали идти в наступление и рисковать своей жизнью лишь бы прорваться вперед, то в плену они шли вперед ради себя, ради свободы, ради мести, чтобы оправдать этот подаренный им день, чтобы он был прожит не зря. Истощенные, изможденные многочасовой работой, холодом и болезнями мирные были слабы и лишены даже мотивирующей злости, они провожали очередного избитого печальными взглядами, и порой даже боялись прикоснуться к тому, кого швырнули в их камеру. Баки наблюдал, как в этом крыле «соседи» менялись, иногда даже и не возвращались. Но пока были такие парнишки как его сосед по камере, Баки сдаваться не собирался. Сержант крякнул, когда дрожащей рукой с платком юнец дотронулся до всё ещё болезненной раны и принялся останавливать засочившуюся после движений кровь.
— А хорошо и не обязательно.. - пробормотав это, Барнс разлегся на холодном каменном полу так, будто бы это была удобная мягкая перина. Камень остужал горящую спину и раскалённый затылок, немного охлаждал его тело, которое пылало всегда словно в лихорадке, стремясь как можно скорее заживить раны. Эта рана была серьезная и глубокая, так что Джеймсу были нужны ресурсы, ему нужно было питание и силы, но этого не было, так что все тело горело высасывая силы из организма и бросая их на заживление раны. Прохладная камера сейчас доставляла ему невероятное облегчение, чего вскоре он лишится, почувствовав на своей шкуре двойной холод и озноб. Когда рана затянется настолько, чтобы он мог хотя бы шевелиться без боязни вновь начать истекать кровью, его тело будет серьезно ослаблено и сырой холод камеры начнёт доставлять ему дискомфорт. Но это будет потом, а сейчас Джеймсу было почти что сказочно прекрасно, пульсирующая боль в области живота занимала основную часть его мыслей, и он с трудом понимал в туманном гуле собственной головы, вопросы парня.
— Заживёт. - наконец отозвался Барнс с откровенно режущей ухо беспечностью, чуть меняя свою позицию таким образом, чтобы можно было рассмотреть мальчика и осторожно выдыхая. Несмотря на то, как ему было страшно, он не бросил Джеймса валяться посреди камеры и истекать кровью. За это его могли наказать. Он знал это, но тем не менее всё равно пошёл на риск.
Где-то вдалеке раздались шаги, и дёрнувшись, мальчик замер, не решаясь что же сделать — остаться возле раненного человека, или забиться в угол и не привлекать к себе лишнего внимания. Секунда превратилась в вечность, и незнакомый Джеймсу смельчак, остался на месте дрогнув, но не сдавшись своему страху, не покорившись врагу. Шаги не обнаружили своего обладателя, возможно часовой свернул в другом направлении, или им обоим послышалось, хотя это совпадение совсем уж невероятно, но расправа миновала Эрика на этот раз.
— Меня поймали на границе. Зовут Даниэль, что ещё тут скажешь? Мариновали на допросах, а потом притащили к главному. Хороший он собеседник. Хотел, наверное, стать врачом, да вот со скальпелем у него работа не очень ладится. - Джеймс усмехнулся: классическая легенда о поимке на границе работала всегда и со всеми. Массовые бегства евреев, да и не согласных с политикой Верхмата жителей Германии от одной страны к другой в поисках лучшей жизни были повсеместны по Европе, беженцев ловили десятками, особо буйных или тех, что были в розыске передавали с рук на руки и многие из них в итоге оказывались в лагерях. Такая история никого не удивляла и в отношении военных американцев, которых сотнями брали в плен и десятки которых после сбегали, бродя где ноги идут, пока не натыкались на союзных или вражеских солдат. Лишенные документов они назывались любым именем, и никто не проверял откуда они взялись, как их зовут, и откуда сбежали, это было удобно, когда необходимо внедриться куда-то, и Ревущие часто пользовались такой информационной путаницей для выполнения различных заданий.
Эрик даже не улыбнулся, когда Барнс пошутил про скальпель, и солдат сделал вывод, что парень либо не понял его шутку, либо отказывался демонстрировать хоть каки-то позитивные эмоции, потеряв всякие воспоминания о том, что такое юмор. Тонкая полосатая мешкообразная тюремная форма висела на мальчике, а ввалившиеся щеки подсказали Джеймсу, что он тут далеко не первый день, и что голодом его морят с особым усердием.
— Меня держали там пару дней назад. - Барнс неопределенно кивнул головой в сторону длинного коридора, где располагалась камеры других заключенных. 
— Но когда спустили с верхних этажей, после визита, там уже было занято. Это особый отсек, верно? Тут держат максимум по два человека. - в других камерах, как правило, держали гораздо больше людей. Джеймс не был уверен, что эта информация поможет ему хоть как-то, но Эрик был единственным человеком, способным дать ему хоть какую-то ясность в отношении того, что тут происходит. Барнс подозревал, что он оказался тут с определенной целью, но если его содержание тут ещё можно было объяснить подходящей кандидатурой для опытов, то что тут делал совсем юный парень? Долго на разделочном столе ему не пролежать..

Отредактировано Bucky Barnes (2018-09-25 18:17:24)

+1

5

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/Untitled-1.1536830825.png[/icon]
Макс машинально проводил взглядом взмах рукой Даниэля, веря всему что он скажет. Потому что он уже не знал во что верить, а если не верить вовсе, то как дальше держаться? Он даже не знал почему решил, будто Даниэль американец. Может англичанин, а может любой другой иностранец, знающий английский. Говорил просто Даниэль по-особенному, громко и зычно, с акцентом, прямо как американские солдаты, даже улыбался так же. Смело, с вызовом. Совсем не похож на русских. Хотя и их Макс видел мало, всего одного, паренька из соседней камеры. Неделю назад он перестал подавать голос, и Макс очень старался не думать о том, по какой причине его редкий собеседник замолчал. Сергею было пятнадцать. Он рассказывал невероятные истории про бесконечные поля пшеницы, спелые яблоки и парное молоко. Макс думал, что такое молоко очень невкусное, у них не было скота в хозяйстве, да и вкус молока он уже успел забыть. Но Сергей уверял что лучшее прямо сразу, только желудок может свести. Много переговариваться им не давали, солдаты стучали прикладами по дверям и обещали лишить пайка, да и Сергей плохо знал немецкий, но вот на русском ругался часто. И выглядел плохо. В последний раз совсем серое лицо, бескровные губы, красные глаза. Макс догадывался что рано или поздно для Сергея это кончится плохо. Русский паренек умел слышать на очень дальних расстояниях. Он рассказывал, что слышит, как дышит и ходит Шоу на верхних этажах, как переговаривается с персоналом лагеря и солдатами. Всех слышал. Так Макс мог узнавать, что происходит за стенами его камеры, а не только в те редкие моменты, когда его выволакивали в полуобморочном состоянии окуная лицом в снег. Шоу это называл «прогулками на свежем воздухе». А у Макса от таких прогулок здоровенные синяки на ребрах, от пинков прикладам винтовок, потому что, не смотря на то, что ему едва ли было одиннадцать, они все равно почему-то его боялись. Но «слышал» Сергей тоже не всегда, волнами, может потому и…замолчал.
- Макс Эйзенхарт, - Мальчик слабо улыбнулся, пробуя хоть как-то походить на обычного человека. Точно, вот оно, мама говорила об этом. Несмотря ни на что, Макс, старайся быть добрым человеком, и бог тебе обязательно ответит. Макс не понимал, как может ответить тот, кто скорее всего не существует? В него верить было особенно сложно, с каждый днем Макс и в себя то верил меньше всего.  Но все равно держался, из-за какого-то почти глупого упрямства, хотел быть нормальным хотя бы ради себя. Думал, еще может же.
- Здесь держать всех, кто уметь что-то. Вы…ты…Даниель, ты же тоже что-то уметь? Герр Шоу поощрять если ты что-то уметь. Что-то особенное. Чем больше уметь – тем дольше жить, - Здесь очень быстро стирались границы возраста и всякого воспитания, он быстро забыл как обращаться к старшему, хотел сразу стать ближе. На лице мальчика несмело появилась робкая улыбка, и серый взгляд стал особенно чистым.
Максу не показалось и странным то, что Даниэль ничего не знает. Он сам долгое время не мог понять за что его перевели в эти камеры и почему сам Зондерфюрер Р Себастьян Шоу занимается лично им. За какие грехи? Из-за покорёженных ворот? Максу казалось все что он сделал, это не дар, а настоящее проклятие, и только из-за него вся его семья попала в это ужасное место. Улыбаться сразу перехотелось.
- Я плохо уметь то, что надо ему. И я…еврей, - Макс опустил взгляд, будто чувствовал себя виноватым. Сразу перед всеми. Отцом. Себастьяном и мамой. Перед ней особенно, из-за того, что он так плохо старается им не дают увидится, а ведь она наверняка волнуется. Максу еще хотелось верить в то, что с ней все будет нормально. Даже если с ним нет. Наверное, у него стал слишком пустой взгляд, американец вдруг зашевелился, попытался даже привстать на локтях, что-то сказал, но Макс его не услышал. Только вздохнул шумно и подполз ближе, пытаясь рассмотреть в темноте камеры остановилась ли кровь.
- Извини, - Это был слишком долгий день. И даже не смотря на легкий страх, что Даниэль все еще может оказаться каким-нибудь шпионом Шоу, Макс понимал, что долго не продержится. Спать хотелось все сильнее. В голове мелькнула мысль что спать вдвоем теплее, чем жаться к холодным стенам камеры, но мальчик тут же устыдился этой мысли. Даниэля он не знал. Он случайный пленный, которого посадили к нему в камеру, потому что мест не хватает. Он ранен, ему нужен покой, а не несмелое лепетание ребенка, который не знает на что ему надеется. Где-то под бескрайним пепелищем в его душе иногда мерцала надежда. Надежда!... Где ему удастся освободиться и от кошмаров, и от Шоу, и даже маму с отцом забрать. Только с каждым днем все эти мечты таяли, как капли на солнце, вся тяга к желаниям покрывалась тонкой паутиной сомнений и безысходности. С этим Макс еще мог бороться хоть как-то, но когда Шоу стал морить его голодом, сопртивлять стало сложнее.
- Герр Шоу думать, что голод мне поможет раскрыть умение. Но я пока не мочь ничего сделать с der Münze, только чувствовать ее. Как эта дверь или замок, - Макс указал пальцем на чугунные засовы и саму черноту тяжелой двери, вздохнул и несмело еще ближе подполз к Даниэлю. Рядом с ним хотя бы сидеть было теплее. А ведь странно, чужак должен был вызвать в нем опасение и враждебность, хоть что-нибудь, а он сразу так кинулся ему помогать…Это все мама. Или усталость. Или все вместе.
- Ты давно быть на улице? Там…много солдат? Может ты и моя мама видеть, - Глаза против воли слипались. Он хотел расспросить Даниэля обо всем, пока сможет. А вдруг он видел не только женские бараки, но и других рабочих? Может и отца? Макс не заметил, как потер глаза, потом покачнулся и лег на пол рядом, думая, что просто рассматривает профиль американца, удивляясь тому, как свежо он выглядит не смотря на то, что ранен. В голове плыли мысли о тете, жаль что они погибли при бомбежке. Тете бы Даниэль понравился, он умел шутить даже в самой паршивой ситуации. Но Максу смешно не было, его тетя считала слишком угрюмым и дурным мальчишкой….
Когда мысли перестали оформляться во что-то связное, Эйзенхарт уже спал, не замечая, как прижимается к боку совершенно чужого человека, и нервно кусает ткань грязной робы, есть хотелось даже во сне. Он даже близко не мог представить, что здесь где-то рядом находятся американские солдаты, которые, быть может, могут их спасти.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-10-08 23:42:48)

+1

6

Баки взглянул на мальчика совсем иначе — значит, он умел что-то особенное? Был типа как кто-то из особенных людей, тех, о ком шепотом рассказывали в грязных окопных лагерях, мол что их не убить, что она получают сотни пуль на грудь и встают через какое-то время и идут вновь в бой, что они голыми руками изрыгают огонь или разрывают врагов. Барнс раньше не верил во всё это - враки, считал он, небылицы, выдумки, и что Господь такого бы не позволил, не дал бы кому-то шанс посягнуть на его власть, кинуть ему вызов. Но потом, оказавшись на столе у Золы, получив множество инъекций в свои вены, Баки вдруг и сам превратился в тот самому парня, который быстрый, ловкий, куда более сильный и за короткое время заживляющий свои раны. Он был почти как Стив. Как особенный человек. Но это было не Божественная оплошность, а результат тех людей, что стремились прикоснуться к великому, тех, кто правильно смешал формулы и ингридиенты, чтобы улучшить человека.
— Над тобой ставили опыты? - Джеймс не представлял, как бы можно было ставить опыты над таким, как Макс - юношеское тело, такое худое и слабое, не смогло бы пережить тех страданий, коим подвергал Джеймса Арним Зола. — Чтобы ты стал что-то уметь? - уточнил Барнс, когда юноша задумался над его вопросом, не уверенный в том, что именно хочет от него узнать новый сокамерник.
Взглянув на мальчика, Баки вдруг подумал, что зря соврал ему о своём имени - вряд ли было бы вредно сказать ему правду, разве что вредно для его безопастности, но не потому, что он бы выдал его как-то. Удивительно, как ребенок порой доверчив и чист, даже несмотря на всю грязь, что происходит вокруг него. Даже не смотря, как в этой грязи марают и купают и его самому по самое горло. Доверчиво тянется он к новому знакомому, который может быть и засланным казачком, и просто безумным убийцей, жестоким тираном — да кем угодно он может быть. Но Эрик всё же тянется к нему, доверчиво заглядывает в глаза и надеется на что-то: на незнакомца-американца, что бойко игнорирует пульсирующую рану, на счастливое чудо и на тот самый обещанный ему в раннем детстве хэппи-энд, что обязательно заканчивает любую сказку.
— Я особенно ничего не умею, но мои раны имеют чудесное свойство заживать значительно быстрее, чем у всех остальных. Он поэтому и полоснул меня скальпелем, чтобы проверить, насколько я быстро излечусь. От таких ран не умирают, конечно же, но и не хохочут спустя пол часа. - Макс слушает солдата, и его лицо, даже в тёмной камере выглядит изнурённо-осоловевшим, от недосыпа его глаза ввалившиеся и огромные на худом бледном лице святятся синевой. Он не сомневается в словах Джеймса, не сомневается настолько, что Барнсу становится даже неудобно перед ним, ведь фактически их знакомство началось со лжи, но больше он не соврал.
— Отдохни, Макс,  - произносит Джеймс, когда вопросы мальчика становятся совсем уже неудобными, когда Барнс не хочет придумывать, или успокаивает его лживым сочувствием. Вместо этого, солдат откидывается на спину рядом с мальчиком, который шмыгает носом и часто дышит. Ему холодно. Джеймс подвинулся к нему ближе, горячий, пылающий живом должен был, по ощущениям сержанта согреть эту камеру уже давным-давно, но тут всё ещё сыро и отвратительно.
— Когда я отправлялся на войну, я думал, что стану легендарным героем, представляешь какой я дурак? Мечтал вернуться с орденами, стать самым завидным женихом в Бруклине. Бруклин - это бедненький райончик в Нью-Йорке, там я познакомился со своим лучшим другом.. Он был похож на тебя. Такой же дохляк. И тоже всё время лез помогать, даже зная, что получит потом за это по шее. - Джеймс рассмеялся, вспоминая их первую встречу со Стивеном. Не то за магазином, не то в одном из дворов среди подвешенного на этажах повыше мокрого белья, он сражался с тремя крупными парнишками и отказывался сдаваться, хотя уже весь нос был распухший, а под глазом выцветал фингал. Макс уже во всю сопел рядом с Барнсом и тот не стал продолжать свою странную убаюкивающую историю, погружаясь в сон. Где-то там был Стив, но уже не тот мальчишка, а Капитан Америка, уже легендарный, и такой же упрямый. Он придёт сюда за ними, и все коммандос придут, на танке разворошат это осиное гнездо и они обязательно спасут всех, и Макса, и его маму, и отца. Обязательно.

Громкий гул стучащего по металлической решетке приклада вырвал сержанта из непривычно крепкого сна. Распахнув глаза, он сначала не понял, где находится, но потом, когда над ухом послышалась насмешливая немецкая речь, вспомнил. Поморщившись он, позабыв давно о своем ранении, попытался рывком сесть, что отлазь ноющей болью. Запустив руку под рубаху, Джеймс обнаружил влажный рубец, который продолжал немного кровать, но выглядел как хорошо пожившая и совсем не ухоженная рана.
Барнс осмотрелся, но мальчика в камере не было. Возможно, это был всего лишь плод его воображения, вызванный болью и горячкой? Солдат, посмеиваясь, удалился. Джеймс оглядел камеру и заметил платок, которым парнишка пытался остановить Джеймсу кровь, и который свалившись с живота во время сна, лежал рядом. Значит, юнец ему не показался.
Не прошло и пятнадцати минут, как солдат, что разбудил его - вернулся. В компании ещё двух фрицев, они вытащили Джеймса из камеры и отконвоировали его на верхний этаж, в приёмную к Шоу, который лживо улыбнулся ему.
— Ваша рана выглядит значительно лучше. - удовлетворительно улыбнувшись, произнёс он, задирая робу Барнса и после, вытирая руки платком. Солдат не был уверен, стоит ли отвечать на это хоть что-то.
—  Макс, с тобой мы закончили. - за стулом напротив стола Себастьяна Шоу сидел тот самый сосед по камере. Джеймс взглянув на него, вопросительно поднял брови, а потом проводил быстрым взглядом, как парнишку уводят из комнаты. Шоу предложил Джеймсу горячий чай и миску с кашей. И как бы не хотелось отказаться от этого предложения, Барнс понимал, что для дальнейшего выздоровления, ему нужны силы. Поэтому и смёл всё подчистую, абсолютно не чувствуя никакого вкуса. Кусочек хлеба он засунул в нагрудный карман, на котором был выбит его номер , самое видно и самое незаметное место. Себастиан делал записи в своём блокноте и не обращал на Джеймса ровным счетом никакого внимания и лишь махнул рукой, когда Барнс доел - его потащили обратно в камеру.

— Ты в порядке?

+1

7

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/Untitled-1.1536830825.png[/icon]
Утром всегда холодно. Макс проснулся первым, не смотря на то, что спину грело чужое тело. Все-таки спать на холодном полу оказалось гораздо приятнее, даже тело ощущалось отдохнувшим, и в мыслях ни одного плохого воспоминания. Макс знал что так нельзя, там, за этими холодными стенами умирают люди, он сам умирает от голода, но готов радоваться такой маленькой мелочи. Человеческое тепло.
Даниэль был ужасно горячим, и совершенно не смутился того, что Макс бессовестно уснул у него под боком. Может быть у него были дети? Или младший брат? Макс не знал почему ему вообще это пришло в голове. Даниэль солдат, не говорил о своей жене или девушке, а значит он скорее всего один.
И у него никого нет.
Но Максу так иррационально и эгоистично хотелось такого старшего брата. Он лежал на холодном бетоне, вслушивался в чужое хрипловатое дыхание и морщился, разглядывая тусклые пробивающиеся лучики утреннего солнца сквозь грязное стекло в окне камеры.
Было бы хорошо, если бы у него был такой надежный старший брат. Он бы пришел за Максом и обязательно забрал бы из этого страшного места. Он думал об этом с такой тусклой надеждой, как все дети делали, создавая себе иллюзию возможного будущего.
Но потом пришли немецкие солдаты и все сказочные картинки, где он играет в футбол с Даниэлем или едят халву из семечек запивая ее парным молоком(тем самым, о котором рассказывал Сергей) рассыпались на мелкие осколки. Макс шумно выдохнул и быстро встал, стараясь не будить американца. Но он так крепко спал, да и фрицы выглядели сонными, уставшими, на Макса почти никто не кричал, и пнули всего один раз, уже в самом коридоре.
Даниэль так и не проснулся, но Макс решил, что его платок позаботится о ране мужчины хоть как-нибудь. Не смотря на то, что в кабинете его ждал Шоу и его очередные процедуры по развитию способностей, это утро хотелось запомнить. Макс с нетерпением ждал когда его выведут на улицу и он сможет потрогать мокрый и холодный снег.
Хоть бы не лицом в него.
- Здравствуй, Макс. У нас сегодня особенный урок. Я слышал ты сегодня провел ночь не один. Как тебе доброжелательность твоего соседа? – Внутри Эйзенхарта словно обрезали какой-то проводок, ледяная вода хлынула на затылок, страх тут же затопил все до самого основания, и занывший от боли желудок тут же подточил всю уверенность. Макс забыл и про приятные мысли утром, и про Даниэля. Впереди его ждали пара часов мучительной боли, резких вскриков Шоу и чертовой монетки, которая снилось Максу уже который день.
Унижение и уязвимость. Это то, что сегодня ему пришлось выучить. Шоу ударил всего пару раз, под ребрами, что б болело еще несколько дней, но самое худшее для Эрика было до. Шоу раздел его до гола и оставил стоять босыми ногами на ковре, прямо под едкие комментарии солдат. Они смотрели на него и все время обсуждали, словно специально, а Максу хотелось куда-нибудь спрятаться. Прикрыться чем-нибудь, чтобы не испытывать такого мучительного и позорного стыда. Себастьяну нравилось унижать. Макс не понимал зачем он делает это именно сейчас, но уже догадывался что все дело именно в Даниэле. Чтоб у Эрика даже мысли не было попытаться подружиться с ним, чтоб в голове мелькали те самые комментарии фашистов о его тощем и нескладном теле, чтоб ему казалось, будто даже американец думает о нем как об уроде.
Шоу ласково называл его чудовищем, предложил одеться, как раз тогда, когда завели Даниэля, и Макс внутренне радовался что американец не видел его в таком унизительном виде. Ему бы не хотелось чтобы остальные знали как Шоу его учит.
Чему именно, мальчик еще не понимал, может ему просто нравится мучить детей, может его наказывают за то, что он не справляется с этой монеткой, но Макс очень будет стараться.
Только чтобы не повторить сегодняшнее.
От мыслей о хорошем утро не осталось и следа. Макс забыл сразу о всем, даже на Даниэля смотрел затравлено и дико, будто это американец виноват в том, что с ним происходит. Но ведь нет же, совсем нет. Мама говорила, такое нужно уметь прощать.
- Мы с тобой закончили, Макс. Это пока останется у тебя, - Шоу догнал его у двери, положил в карман тюремной робы монетку и широко улыбнулся, возвращая свой взгляд к Даниэлю.

Макс не знал что было с американским солдатом дальше, не смотря на свое отвращение к прикосновениям и липким взглядом других людей, надеялся что ничего плохого. Шоу ведь ему уже сделал больно, достаточно серьезно.
Мысль о том, что как Даниэль будет дальше, если Шоу снова сделает ему – вспыхнула, и потухла, стоило солдатам вытолкнуть Макса на улицу. Морозный ветер обжог серые губы и легкие, Макс закашлялся, поскользнулся на лестнице и грохнулся на бок прямо в сугроб. Один из солдат заржал, а потом вкрадчиво на немецком поинтересовался у Макса не подать ли ему руку. Это значило что его могут снова уронить на снег, еще и пнуть носком тяжелого сапога. Поэтому Макс только затравлено мотнул головой, и поспешно поднялся, отряхиваясь. За забором из витой решетки среди редких женских фигур Максу не удалось высмотреть маму, но сама мысль о ней грела мальчика.
Когда он вернулся в камеру, стало немного легче. Только почему-то все еще было стыдно перед Даниэлем, будто он видел все, что делал с ним Шоу. А ведь ничего не было, просто раздели и пару раз ударили. Ведь ничего же, да?
— Ты в порядке? – Макс не знал что ответить американцу на этот вопрос. Только поднял свои большие серые глаза и тяжело вздохнул, мучительно краснея. Ведь не хорошо же, хочется пожаловаться на боль, на голод, на усталость, хочется так сильно сказать как он хочет обнять маму, размазывая сопли, реветь как маленький ребенок. Но он уже не такой, он обещал маме что будет держаться.
- Мне дали монетку. Ты спрашивал, почему я здесь, - Если Макс сможет, если докажет, покажет, то хотя бы что-нибудь он за этот день сделает толковое. Если никто в него не будет верить, то хотя бы он сам должен, да? Он ведь не такой урод, да? И Макс присел на корточки, сморщил нос, впиваясь взглядом в фашистскую гравировку рейховского орла, и…она сдвинулась. Сдвинулась под его взглядом, а в его голове только мысль «Ну пожалуйста, ну еще немножко, двигайся, ну давай же, смотри, Даниэль, смотри, я могу!» Макс сжал губы почти до белой полоски, продолжая двигать монетку. Теперь он чувствовал и замок в тяжелой чугунной двери, и даже набивки на сапогах солдата проходящего в карауле у самой двери. И его тяжелую винтовку, и пояс, и пуговицы, и даже прутья на тюремном окне.
- ДА! Да! Она двигается!.... Ой, - Макс зажал себе рот, испуганно уставился на Даниэля, забывая про свою радость, ожидая ужаса в его глазах и обвинения. Шоу говорил, только так на монстров и смотрят.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-11-09 00:29:59)

+1

8

Затравленный взгляд Макса вместо ответа на вопрос, резанул Барнса по животу будто острым ножом, и он отвел взгляд — глупый вопрос, ведь очевидно, что мальчик совсем не в порядке. Баки, естественно, имел ввиду его состояние относительно всего ужаса в котором он находится и насколько оно критично в данном случае, а не в понимании нормальности в целом. Нормально, очевидно, покинуло этот мир в тот момент, когда на войне и стали мучить детей, и Джеймс, впервые за все время, что он находился за океаном, наконец осознал весь ужас происходящего. Он привык к объедкам, к бомбёжкам в любое время дня и ночи, привык к мёрзлой земле и грязным, липким окопам, он привык к тому, что ему могла попасться в руки забродившая тушёнка и что порой он вылавливал блок у себя из волос и уже даже не удивлялся этому, привык к отсутствию хоть каких-то правил на этой войне, к убийству или испытаниям над пленными и к появлению сверхлюдей, привык к тому, что друзья умирают в миг  — всё неправильное, странное и то, к чему его никто не готовил во время учений уже казалось таким естественным и нормальным, что Джеймс принимал это как должное, и порой даже ожидал этого. Но дети.. Это было для него новой вершиной, брать которую он был ни в силах, но и мириться с ней не желал всем своим существом. Джеймс взглянул на парнишку, который ещё вчера был готов подружится с ним, но уже сейчас жался к стене в надежде слиться с ней и смотрел загнанным волчонком. Вздохнув, сержант покачал головой — хотелось бы пообещать ему, что всё это пройдёт и что всё будет хорошо, что где-то там, за колючей проволокой и двухметровым бетонным ограждением, сидит в засаде его друг и целая команда опытных штурмовиков, которые отсчитывают дни до того, как ворвутся сюда чтобы снести тут всё чертям собачьим. Что они спасут их, а Баки самолично выпотрошит Шоу, пока Стивен не видит. Хотелось бы пообещать ему это, дарить эту надежду и заставить верить во что-то, чтобы глаза не были такими пустыми и отчаявшимися, чтобы смысл просыпаться на следущий день был не эфемерным, а реальным и ощутимым, но он не мог. Он не должен был говорить об этом. Во всяком случае, пока что. Пока сам не знал, как провернуть всё это, пока не разобрался, как вообще можно хоть кого-то подговорить на восстание, если двадцати четырех часовое наблюдение и максимум два человека в камере, где один — едва ли подросток.
Неожиданно, Макс заговорил и Джеймс, уже не ожидавший его слов, встрепенулся, внимательно взглянув на монетку в его руках. В тонких пальцах он перебирал кругляш так, что Джеймс засомневался, не зависит ли его жизнь от этой монетки? ЗАтем он разжал пальцы и с тихим звоном монета ударилась об пол. Макс замолчал вновь, и только опустил взгляд вниз, словно он потерял то, что так отчаянно держал в руках, но монета была прямо перед ним. Неотрывно он смотрел на нее. Шевелил губами в беззвучной мольбе, хмурил тонкие юношеские брови и цеплялся, цеплялся взглядом за монету, морща нос, в ожидании, что она или разлетится на кусочки или взлетит в воздух. Джеймс не торопил и не мешал Максу, не пытался уточнить, чего он добивается. Джеймс ещё вчера понял, что никто из находящихся в этом секторе, не случайно тут, и что сейчас, вероятно, молодой человек готов продемонстрировать ему, почему он. Монетка совершила рывок в сторону Барнса и замерла. Можно было подумать, что это случайность, что показалось, ведь она сдвинулась всего на какой-то дюйм, но это произошло и Баки, обладающий профессиональным глазомером снайпера, тут же отреагировал на это изменение, резко перевел взгляд на Макса, который не желая мириться с такой мелочью, напрягся ещё больше, чуть ли не затрясся всем телом, заставив монету вновь подчинившись его воле, совершить движение в сторону Джеймса.
Воскликнув от своего успеха, Макс совсем забылся и монета вновь замерла на месте, успев почти добраться до Джеймса, который покусывая губы, молчал. Вероятно, у него не получилось раньше добиться такого результата, иначе он бы не радовался столь сильно, и не боялся бы так вновь оказаться у Шоу, который проявлял агрессию лишь к тем, кто не соответствовал его ожиданиям. Джеймс сам убедился, что при должной демонстрации нужного результата, тебя не только перестают колотить, но даже и радуют свежей похлебкой. Макс замер на месте, зажав себе ручонками рот, восприняв реакцию Джеймса как испуг. Он совершил попытку отползти немного в подальше от Баки, но тот смотрел на Макса внимательным взглядом и парнишка лишь замер на месте в неудобной и незаконченной позе.
— Значит металл. - произнёс Джеймс будничным тоном, и потянувшись, взял монетку в руку бросив презрительный взгляд на выгравированного орла.
— Я видел вещички по страннее, если хочешь знать. - если Макс подумал, что Баки испугается его или посчитает каким-то чудовищем, то он хорошенько ошибался. Чертов Иоган Шмидт — вот кто был действительно жутким чудовищем, а Макс был просто испуганный мальчишка, которого пытались заставить делать то, чего он так отчаянно боялся и к чему был не готов под таким давлением.
— Меня покромсали скальпелем, не далее, чем вчера, если ты вдруг не помнишь. А я тут сижу с тобой и ещё даже не помер. Не думаешь ли ты, что это странно? Мы тут все собрались таким необычные и такие особенные. - Барнс отщелкал от себя монету по направлению к Максу и тот, неожиданно ловко, поймал её в кулак, как-то странно мотнув головой, будто соглашаясь с солдатом. Он принял более удобную позу уже перестав забиваться в угол или стену и даже расправил плечи. В отношении Джеймса ничего не изменилось, он лишь понял, почему Шоу так уцепился за Макса, эта способность качественно отличалась от иных своими очевидными плюсами, возможностями использовать их на войне. Если Себастиан думал как Армин Зола или Шмидт, то он бы уже выстроил целый план по использованию Макса в своих целях, и это использование включало бы далеко не движение одной монетки по определенной траектории, а целый комплекс задачи, которые выполнял бы Макса чуть ли не решая исход этой войны. Да, чертов светящийся куб, с помощью которого Зола создал оружие, от которого люди рассыпались в прах — очень существенный аргумент на войне, но когда на твоей стороне тот, кто способен повернуть все пули и ракеты вспять..
— И что он хочет? Чтобы ты встал как щит на передовую и отправлял все пули обратно?

+1

9

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/Untitled-1.1536830825.png[/icon]
Макс понимал, что сидящий перед ним человек не может быть обычным. Здесь нет обычных, они все что-то могут, но его мирок был таким маленьким и убогим, сужался до размеров этой камеры и еженощных надежд увидеть наконец-то маму, что он старался не думать о каких-то слишком сложных вопросах. Чего от него хотел герр Шоу? Разве не только монетку сдвинуть? На самом деле мальчик понимал, что монеткой дело не ограничится, что потом задания будут только сильнее, а герр Шоу доволен результатом только единожды, позже он всегда хочет от тебя сильнее и больше.
- Я…не знать. Чтобы я двигать пистолеты. Ворота. Здания, - Макс не уверен, что это именно то, о чем говорил ему герр Шоу, когда рассказывал о великих перспективах его будущего. Он говорил, если Макс будет послушным и хорошим мальчиком, он перестанет жить в этой камере, мерзнуть по ночам, его мать и он будут обогреты и всегда сыты, и боли в жизни Макса не будет. Но во все это верилось слабо, потому что каждый день его встречали только боль, унижения и голод, а все обещания герра Шоу в основном касались только попыток развить его дар. Макс упорно не хотел верить в то, что такой человек как герр Себастьян Шоу может пытать детей или других людей. Он просто доктор, он так говорил.
- Даниэль, я хочу к маме. Я устать от этого. Я... – В голове мелькнула такая яркая и странная мысль, почему вообще Макс раньше к ней не пришел? Ну конечно же, это все от того, что он тут сидит постоянно один, ничего не видит и не знает, а теперь с ним в камере такой сильный солдат, которого почти невозможно убить. Макс не знает что регенерация американца не его способность, а лишь результат многих экспериментов над телом, он искренне верит в то, что мужчина перед ним такой же уникальный, со способностями, а он то точно не может быть уродом. Чтобы там герр Шоу не говорил.
Ведь Даниэль его не боится, говорит с ним так, как со взрослым человеком, и кажется Максу теплым, почти старшим братом. Макс правда, только больше от этого всего расстраивается, его можно понять, такой сильный эмоциональный всплеск, еще этот сеанс «воспитания» на глазах у Себастьяна и солдат, и монетка сдвинулась, а Макса все еще почти не кормят, и он так быстро устает. Очень быстро.
- Я бы мог открыть дверь. Я чувствую замок. Даже решетку, - Пальцы у паренька дрожат, когда он неуверенно указывает на чугунные прутья решетки в маленьком тусклом окне, сквозь которое днем еле-еле проходит свет.
- И даже сапоги солдат. И оружие. Только совсем рядом, - Макс тут же виновато смотрит на Даниэля, мол, это все что я могу, я больше ничего не умею, но разве этого не хватит? – Давай бежать. Мы найдем маму. Ты вернешься домой. И я. Мы, - Макс не понимает, как под тески наивно звучат его слова, ему нужен хоть какой-нибудь клочочек надежды, лучик света, хоть что-нибудь, чтобы он не опустился на самое дно этого непроглядного ледяного океана войны, куда его столкнул Шоу. На самом деле в глубине души Макс уже понимает, что ему не выбраться, и все его жалкие цели и стремления сводятся к тому, чтобы сжать мамину руку хотя бы в последний раз. Потому что еще неделя такой голодовки и мальчик просто кончится.
- Я бы мог попробовать открыть, - Макс прячет монетку в карман формы, встает с пола, облизывает нервно бледную губу и пошатываясь добирается до двери, вжимается ухом к квадрату замочного блока и слушает, очень долго. Не солдат изредка проходящих по коридору, не тихие вздохи или стоны в соседних камерах, а сам замок. Все железо скрипит, шумит, шебуршит, и это такие чарующие звуки, которых Максу раньше не доводилось слышать. Он их не чувствовал.
- Я слышать. Слышать замок, - Наконец-то на лице Эйзенхарта возникает тусклое выражение надежды вперемешку с радостью. Он говорит шепотом, словно не хочет, чтобы их будущий план с Даниэлем раскрыли, но улыбается так широко, наверное, как в последний раз улыбался до самой войны. Теперь глаза мамы, ее рука, ее голос, все это может оказаться так близко, стоит только чуть-чуть напрячься и помочь Даниэлю открыть камеру, сбежать отсюда.
- Ты же солдат, да? Умеешь драться? Стрелять? Давай…уйдем, - Макс почти глотает свои слова, кусает эти свои бледные губы и выглядит сейчас таким наивным и простым, будто это действительно легко, прорваться сквозь охрану их блока, убить солдат на выходе, найти среди многочисленных пленных ту самую женщину, которая является матерью мальчика, а потом сбежать с территории обтянутой колючей проволокой и обнесенной бетонными плитами.
Договорить им не дают, по чугунной двери стучат прикладом, чтоб умолкли там, уже отбой, и свет выключают везде. Даже лампочка под дверью пару раз мерцает, гаснет, остаются только парочка вдалеке, чтобы хоть как-то осветить темный коридор для ночного караула.
Макс возвращается на свой насест в углу, с сожалением и легкой обидой, ведь сегодня не случится чуда. Даниэль так на него выразительно смотрит, что мальчик все понимает и без слов, стыдясь почти сразу своего предложения и такого простого желания увидеть маму.
- Я не такой маленький. Я не ребенок. Я просто боюсь за нее, - в ночной тишине эти слова оправдания даже для самого Макса звучат жалкими, но он всеми силами старается показать чужаку что он уже повзрослел и понимает, что его желания сбежать из этого ада так похожи на сказку. Которой никогда не свершиться.
- Я все равно открою замок. Ночи, Даниэль, - Макс отворачивается к стене, кое-как кутается в свое худое пальто и сжимается в комок, ощущая отчего-то за свою слабость еще больший стыд, чем после того, как его вволокли в камеру обратно.
На утро солдаты приходят в первую очередь за Максом, и успевает только сунуть в руку Даниэля монетки и сдавленно прошептать "получилось". Его уводят, в коридоре наступает тишина, а дверь, которую закрыли сразу за мальчиком, неожиданно щелкает, и постепенно, миллиметр за миллиметром отходит от замка.
Все-таки сломал.

Отредактировано Erik Lehnsherr (Вчера 00:01:54)

0


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Foretime » [15.1.1943 - 2.2.1943]: [И кончится время, а вместе с ним пустота]