Текущее время: май-июнь 2017 г.
организационные новости:
02.10. - Свежачок-свежатенка! Глас Администрации
31.08 - Я рисую на асфальте белым мелом слово СПИСКИ НА УДАЛЕНИЕ.
28.08 - Еженедельные новости но на этот раз во вторник. Упс)
28.08 - Новенькие, горяченькие 5 вечеров с Шельмой.
20.08 - Все, что вы хотели знать о Профессоре, но боялись спросить, в новых "Вечерах"!
20.08 - Еженедельные новости как всегда по понедельникам.
18.08 - Водим хоровод вокруг Дейзи в чем ее именин!
13.08 - Веселые пятиминутки и глас администрации снова в деле!
13.08 - Поздравь Азазеля с Днем Рождения!
13.08 - Спроси Сатану о самом главном! в новых "Вечерах"
10.08 - Смотрим списки, ищем себя, не находим - радуемся!
06.08 - Свежатинка из мира Пульса
06.08 - Все, что вы хотели знать о Тони Старке, но боялись спросить в новых "Вечерах"!
можно обращаться к:
информация по игре
организационные новости:
Танос щелкнул перчаткой: одна половина вселенной осталась на своих местах, а люди, исчезнувшие с Земли, перенеслись в таинственный Город на Краю Вечности

05.08 - Команда Икс побеждает Апокалипсиса, Всадники перестают существовать.

07.05 - Профессор Икс, Тони Старк, Клинт Бартон и Елена Белова осуществляют первый телепатический контакт;

02.04 - Щелчок Таноса
нужные персонажи
лучший пост
" Несмотря на то, что людей в плену объединяет одна цель — выжить, взаимовыручка не частое явление в таких местах, как лагерь. Да и лагерь едва ли можно назвать классическим военным пленом, с его полным отсутствием морали и уважения к своему противнику. Дело было вовсе не в равнодушии друг к другу... [читать дальше]
недельные новости

Marvel Pulse: Feel the Beat

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Foretime » [15.1.1943 - 2.2.1943]: [И кончится время, а вместе с ним пустота]


[15.1.1943 - 2.2.1943]: [И кончится время, а вместе с ним пустота]

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://ipic.su/img/img7/fs/giphy(10).1535884371.gif

http://ipic.su/img/img7/fs/ezgif.1535884474.gif

Дата, время: Январь 43го. Холодная зима, ближе к ночи Место: Освенцим, камеры при лаборатории Шоу
Участники:
Макс Эйзенхарт, Джеймс Бьюкенен Барнс

Описание событий:
Баки ловят люди Шоу, подозревая в нем человека со способностями. Ему удается познакомиться с Эриком, в тот самый период когда Шоу ставит над ним эксперименты. Получится ли у Барнса сбежать и что из этого выйдет?

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-09-02 22:38:05)

+2

2

[icon]https://78.media.tumblr.com/b69f460f0cd940df89482d10bc2dae0e/tumblr_inline_pepxxxZrCT1vmo40c_250.gif[/icon]

К тысяча девятсот сорок третьему году, Баки успел пережить уже множество ужасов войны от окружения и уничтожения почти всего 107-ого пехотного на его глазах до плена близ Аззано, где над чудом уцелевшими боевыми солдатами проводились бесчеловечные испытания безумным доктором, псом Шмидта, Зола. Всё это было далеко не самым ужасным, что происходило на этой Войне, и отдельно взятая история Баки Барнса, была не так уж и трагична. Сержант Барнс имел прекрасную боевую подготовку, и он был чертовски живучим парнем. Он буквально отказывался умирать, вновь и вновь вырывая свою жизнь из цепких лап смерти. А когда он вступил в команду Стивена Роджерса — дела и вовсе пошли на лад. «Ревущие коммандос» были особенным подразделением особенных людей, и они были избавлены от необходимости подчиняться огромной цепочке равнодушных начальников; у ревущих был всего один капитан - Стивен Роджерс, а у него свой отдельный начальник, который подчинялся уже совсем заоблачной высоте, о которой они, простые исполнители, даже и думать не смели. Оказавшись в рядах коммандос, жизнь Баки стала капельку ценнее, хотя его желудок не стал полнее, ведь на войне как на войне.
В рядах коммандос Джеймс играл множество ролей: он был снайпером, был тем, кто по ночам перерезал немецкие глотки, и конечно засланным казачком. Ему удавалось это лучше других во многом потому, что Баки прошёл двухмесячную тренировку с британским спецназом, тогда как остальные члены команды были в большей степени удалыми вояками без военной подготовки или сущими безумцами. Кэп же был слишком хорошо известен в массах, а кроме этого, из рук вон плохо притворялся.
Коммандос, как группировка малочисленная и по тому более-менее свободная в своем перемещении, легко и быстро мотались по миру, выполняя точечные указания и в основном преследуя для уничтожения ГИДРу по наводкам диверсантов и союзных лазутчиков. Именно одна из таких наводок привела их на территорию оккупированной Польши, где базировался один из самых больших лагерей немцев - Освенцим. Стивен не мог пройти мимо такого места по соображениям чести, однако не так-то просто было попасть туда, даже с учетом огромного освободительного опыта лидера команды. Даже если бы «Коммандос» сумели бы прорваться на территорию лагеря - шансы освободить хотя бы половину пленных близились с нулю, а Стив не был готов жертвовать никем. Исходя снаружи лагерь вдоль и поперек, они не нашли ничего лучше, чем отправить туда одного из своих на разведку, и тем самым своим оказался именно Барнс.

Самый неприметный из команды, он на поверку, был сильнее других, - кроме Кэпа, конечно - ловчее, опытнее, да и после Аззано, он чувствовал столь яростное желание освободить каждого без вины плененного, что рвался на это задание с особым огнём. Попасться на глаза часовым было проще простого, а вступив с ними в успешную перестрелку, Барнс умудрился даже увлечься, и пристрелить одного из носителей красной повязки. За это ему позже пересчитали все ребра, что однако не было столь болезненным, как им хотелось бы: после Золы, любое телесные наказания казалось буквально насмешкой над всем, что понимается под физической болью.
Пока национальность Джеймса определялась, его держали в сырой и пропахшей плесенью камере, так что синяки и гематомы, оставленные тяжелыми солдатскими сапогами, успели приобрести оттенок поживших, что и бросилось в глаза одному из наблюдательных фрицев. Барнс не слишком-то и скрывал это, хотя и не догадывался, куда именно такие откровения могут привести его. В сущности, Джеймсу было неважно, какими дорогами он доберется до лагеря — признанный евреем ли, или человеком со сверхспособностями, оказавшимся в особом крыле лагеря. Главное было оказаться внутри, чего солдат и добился спустя четыре дня после плена. Его задание в лагере было простым до невозможности:  найти наибольшее количество пленных, способных обороняться или хотя бы чинить препятствие немцам и когда налёт ревущих станет раскрыт —  начать сопротивление изнутри.
Никто из них — ни верховное командование, ни Стивен, ни Барнс, ни тем более коммандос,  и не подозревал об экспериментах Шоу, и о том, что творится за колючей проволокой лагеря. Джеймс считал, что самое страшное он уже испытал, побывав на разделочном столе Золы и выжив, но жизнь подкинула ему новое откровение, насмешливо и уродливо скалясь, познакомила его с очередным безумным лицом этой войны - Себастьяном Шоу.

Камеры, находящиеся в этом «особом» крыле значительно отличались от остальных, как и то, в каких условиях содержались пленные. Пускай их не баловали кулинарными изысками, но и практически не морили голодом, так что те немногочисленные занятые камеры, были заселены сравнительно бодрыми людьми. Джеймс видел в этом удачное стечение обстоятельств, ведь именно способные изнутри обороняться люди им и нужны были для более успешного окончания операции. Пленных не отправляли на изнуряющие многочасовые работы, но каждый день по одному выволакивали для визита «наверх». Когда и до Джеймса дошла очередь, он наконец познакомился с Шоу, который изучил документы, представленные по сержанту, задал ему пару несущественных вопросов, потыкал его пальцем, и совершенно неожиданно, полоснул хирургическим скальпелем ему прямо по животу. От неожиданности и боли, Баки прокусил себе губу и свалился со стула, а потом потерял сознание, очнувшись уже в своей камере на холодном полу. Живот уже не кровоточил, но рана была свежая и болезненная, так что принять более удобную позу оказалось задачей не из лёгких. Джеймс неуместно ухмыльнулся себе под нос — если каждый визит к Шоу его будут резать ножом и не зашивать (как делал, между прочим, Зола) не факт что он сумеет организовать хоть какую-то помощь коммандос.

Парнишка, сосед по камере, во все глаза глядел на Баки, и с оханьем перевернувшись, Барнс взглянул на него.
— Бинтика не найдётся? - он опустил взгляд на собственный живот, где тюремная роба была прорезана и залита кровью, и конечно же не ожидая утвердительного ответа, усмехнулся. А что ещё оставалось в такой ситуации делать, как глупо не шутить?

+2

3

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/Untitled-1.1536830825.png[/icon]
Было в Максе какое-то горячее и болезненное отчаяние, за счет которого он еще жил, и так же цеплялся, бережно хранил, считая, что именно это ощущение помогает ему жить. Надеется он уже не мог. Война напрочь выбила из него всю землю из-под ног, он уже знал, что ничего хорошо не будет, чтобы там мама не рассказывала, и может потом, вообще и его не будет.
После бомбежки американцами в Любеке они потеряли тетю с ее мужем. Горевать времени и сил не было, нужно идти дальше, к русским, говорили, что они обязательно помогут. И Эйзенхарты шли. Думали, уберутся из Германии, смогут пройти Польшу, а там чуть-чуть всего лишь. Мать оптимистично говорила, что даже их ходом им хватит месяца. Макс не верил, они уже три недели пытались выбраться из Дортмунда и только дошли до Любека. Дальше было хуже. Сначала никто не хотел идти через Берлин, даже в обход, через Ораниенбург. Опасно. Их словят еще на подходе, а в них даже одежда кричит что они евреи. Как бы мама не старалась, все ее повадки, акцент, причитание отца и даже его молитвы по ночам, все выдавало в них грязь и позор народов. Макс не знал за что немцы их ненавидели настолько. Может как те мальчишки во дворе их дома, когда Максу было восемь, просто потому что он слабее и так легче ненавидеть вместе кого-то одного, просто потому что он ущербный и беззащитный. Себя Макс беззащитным не считал, мама частенько ругала его за ссадины и разбитые пальцы, особенно когда он в редкие моменты не проигрывал толпе тех мелких итальянских ублюдков(тоже ведь эмигранты как они). Нельзя драться, Макс, говорила она. Но почему она не говорила об этом сейчас? Когда война, и их убивают просто за то, что они есть.
И все же они смогли пройти потом через Ораниенбург, перешли границу под обстрелы в Шецине и в Хойнице их поймали солдаты. Макс тогда почти поверил, им оставалась всего неделя пути до границы. Неделя…Еды почти не было, и сил тоже. Макс замерзал, почти не чувствуя своих пальцев, даже сопротивляться не хотелось. Их просто посадили в грузовики и держали под прицелами винтовок, а Макс все гадал куда их везут и зачем. Разве не расстреляют здесь? Так часто делали, он видел, прямо на улицах, даже детей стреляли. Кого-то, Макс не знал за что, вешали прямо на фонарях. Все говорили, что это предатели германского народа, но разве дети могут уже в чем-то придать все государство? Макс много видел даже по ночам, когда зажмуривал глаза до белых пятен под веками, все равно возвращался к разрушенным улицам, мертвым телам покрытым грязью и пылью, оглушающим взрывам и бесконечному огню. Любек был его кошмаром и самым ярким впечатлением до того, как попасть в Освенцим.
Холод. Это первое что он запомнил об этом месте. Холод и ужасающая обреченность, которая заставляла ссутулить плечи, костлявыми пальцами разворачивала твою шею в сторону колючей проволоки, где уже ставили на расстрел у стенки одинаковых людей в одинаковой серо-полосатой форме. Макс не видел их лиц, только номера на странной форме. Они в тюрьме? Но за что? Мама клала тяжелую руку на его затылок и заставляла опустить голову вниз. Смотри под ноги, сынок, не смотри туда. Макс послушно смотрел, хотя все равно итак знал, что может там увидеть. Фашисты. Выстрелы. Смерть.
Когда мать попытались отобрать все в Максе сломалось. Вырвались наружу и эмоции, и боль, и тщательно задавленные слезы, и то самое волшебное отчаяние. Оно вырвалось из его рук, зацепилось за забор, покорежило его. Но Макс бы хотел вырвать не только эту проволоку, но и головы солдатам в форме, смять все их оружие, чтоб не смогли защищаться. Отомстить так же, как убивали всех его друзей, родственников, за то, что отобрали маму, свободу и надежду. Макс ненавидел весь мир, и мир ему отвечал.
Темнота пришла резко, неожиданно, от приклада тяжелой штурмовой винтовки Haenel. А ведь он даже не понимал, что именно сделал и как это получилось. Последние несколько мыслей были о маме и что он просто боится, так сильно, что готов на все. И на гнев, и на отчаяние, и на убийство. Осенью сорок третьего Макс Эйзенхарт попал в Освенцим, прямо в руки безумца Себастьяна Шоу.

После этого Макс мало что помнил. В основном боль, странные вопросы от герра Шоу и всего раз ему позволили увидеть маму. Про отца он даже не спрашивал, боялся. Герр Шоу удивительно быстро понял какой силой обладает мальчик, но не позволял Максу до конца этого осознать, только заставлял почему-то двигать монеткой. В основном ничего не получалось. Было слишком страшно, все, о чем мог думать Эйзенхарт в такие моменты, это мама и совсем иногда голод. Герр Шоу обращался с ним по-особенному, разрешал есть что-то более вкусное, но только если Макс сдвинет хотя бы на миллиметр эту чертову монетку. Пока не получалось, но Макс уже научился ее ощущать. Она подрагивала на столе у Себастьяна и вызывала у него невообразимое оживление, герр Шоу даже по столу похлопывал пальцами одобрительно. Но как бы Макс не старался, сдвинуть ее пока не получалось. Сначала герр Шоу терпел, только бил Макса не сильными пощечинами, пару раз разбил губу, а потом уже сам не прикасался, только солдаты. Очень злился, наверное. Вот и выходило что поесть мальчику удавалось только в редкие визиты в его кабинет, все остальное время его держали голодным намеренно, чтобы стимул был. Так говорил герр Шоу.
Макс не понимал за что его так мучают, он ведь старается, но Шоу боялся до оцепенения, не мог думать рядом с ним, даже дышать получалось через раз. Себастьян стал его персональным кошмаром, ужасом, который заставлял замирать сердце. Иногда он просыпался по ночам просто от страха, жался к холодным стенкам камеры и цеплялся за болезненно-тянущее ощущение в желудке, голод помогал не спать. А когда пришла зима и вместе с ней пробирающий до самых костей холод, Макс уже верил, что по-другому не будет. Он хотел оправдать надежды герра Шоу, он хотел, чтоб ему позволили увидеться с мамой.
Когда дверь камеры неожиданно открылась и в нее кого-то проволокли, Макс непроизвольно сжался в тугой комок, забился в самый темный угол, понимая, что не сможет сейчас снова подняться наверх. Его даже ноги не слушались после последнего «визита» к герру Шоу. А его это обязательно разозлит, и тогда его опять ударят прикладом по голове. Не хотелось бы очнуться снова лицом в снег, ведь одежда намокнет и тогда ночью будет особенно сыро, зябко. Почти как сейчас, только сильнее.
— Бинтика не найдётся? – Макс вздрогнул. Американец. Перед ним был настоящий американец. Солдаты ушли, их теперь уже двоих снова накрыла темнота и Макс замер. Электричество в лагере берегли, пленным света не давали, только редкие лампочки в коридоре кое-как освещали просвет под самой чугунной дверью, но Максу и этого хватало чтобы боятся. А вдруг то-то подойдет к двери ночью? А вдруг это герр Шоу, пришел убить наконец Макса за всю его бесполезность и слабость?
- Я плохо говорить по-английски, - Мама старалась учить его всему, даже шить, но у Макса были такие нелепые пальцы для этого, и совсем нет терпения. Он смеялся, держа в руках криво иголку, и делал слишком большие стежки. А вот с языками было проще.
Что он делает в моей камере? Это проверка такая? Новое испытание? Называть пыткой пока это Макс не решался. Но закрались сомнения в своих выводах, когда взгляд опустился на живот незнакомца. Темный след крови и ее особый металлический запах знаком Максу слишком хорошо.
- Вам плохо? Болит? – Макс шумно выдохнул, быстро подполз к чужаку забывая и про страх, и про осторожность, пошарил рукой под грязным пальто и вытащил кусок мятой белой ткани. Платок, который ему дал Себастьян приказывая вытереть с лица слюни и кровь. Платок потом Макс тщательно попытался простирать под тонкой струйкой воды в общем туалете, даже в снегу для надежности протер, но возвращать его не стал. Таких платков он еще никогда не видел.
- Приложить. Рана…большая? – Маленькими пальцами бесстрашно потянул за край робы, заглядывая на порез и только нахмурился. Крови Макс не боялся, как и увечий или ран. После обгорелых и покореженных трупов на остатках улиц Любека его уже ничего такого задеть не могло. А чужака почему-то было жалко.
- Кто ты? – Макс приложил платок, поднял на чужака взгляд полный сомнения и удивления. Так просто в его бы камеру никого не подсадили. Он тоже что-то может?

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-09-13 12:32:55)

+1

4

Несмотря на то, что людей в плену объединяет одна цель — выжить, взаимовыручка не частое явление в таких местах, как лагерь. Да и лагерь едва ли можно назвать классическим военным пленом, с его полным отсутствием морали и уважения к своему противнику. Дело было вовсе не в равнодушии друг к другу, - хотя и такое часто встречалось - а в общей слабости и беспомощности, в общем чувстве страха и неуверенности в том, что за помощь другому не пришибут тяжелым сапогом и тебя. Мирные, а в этом месте были практически одни мирные, запуганные, истощенные, холодные и одинокие мирные, боялись и не решались помочь ближнему своему, и Баки это понял почти сразу же, как оказался тут, как и то, что таких людей слишком тяжело поднять на бунт. С военными было проще: каждый новый день для них был уже победой, и если раньше в тылу им приказывали идти в наступление и рисковать своей жизнью лишь бы прорваться вперед, то в плену они шли вперед ради себя, ради свободы, ради мести, чтобы оправдать этот подаренный им день, чтобы он был прожит не зря. Истощенные, изможденные многочасовой работой, холодом и болезнями мирные были слабы и лишены даже мотивирующей злости, они провожали очередного избитого печальными взглядами, и порой даже боялись прикоснуться к тому, кого швырнули в их камеру. Баки наблюдал, как в этом крыле «соседи» менялись, иногда даже и не возвращались. Но пока были такие парнишки как его сосед по камере, Баки сдаваться не собирался. Сержант крякнул, когда дрожащей рукой с платком юнец дотронулся до всё ещё болезненной раны и принялся останавливать засочившуюся после движений кровь.
— А хорошо и не обязательно.. - пробормотав это, Барнс разлегся на холодном каменном полу так, будто бы это была удобная мягкая перина. Камень остужал горящую спину и раскалённый затылок, немного охлаждал его тело, которое пылало всегда словно в лихорадке, стремясь как можно скорее заживить раны. Эта рана была серьезная и глубокая, так что Джеймсу были нужны ресурсы, ему нужно было питание и силы, но этого не было, так что все тело горело высасывая силы из организма и бросая их на заживление раны. Прохладная камера сейчас доставляла ему невероятное облегчение, чего вскоре он лишится, почувствовав на своей шкуре двойной холод и озноб. Когда рана затянется настолько, чтобы он мог хотя бы шевелиться без боязни вновь начать истекать кровью, его тело будет серьезно ослаблено и сырой холод камеры начнёт доставлять ему дискомфорт. Но это будет потом, а сейчас Джеймсу было почти что сказочно прекрасно, пульсирующая боль в области живота занимала основную часть его мыслей, и он с трудом понимал в туманном гуле собственной головы, вопросы парня.
— Заживёт. - наконец отозвался Барнс с откровенно режущей ухо беспечностью, чуть меняя свою позицию таким образом, чтобы можно было рассмотреть мальчика и осторожно выдыхая. Несмотря на то, как ему было страшно, он не бросил Джеймса валяться посреди камеры и истекать кровью. За это его могли наказать. Он знал это, но тем не менее всё равно пошёл на риск.
Где-то вдалеке раздались шаги, и дёрнувшись, мальчик замер, не решаясь что же сделать — остаться возле раненного человека, или забиться в угол и не привлекать к себе лишнего внимания. Секунда превратилась в вечность, и незнакомый Джеймсу смельчак, остался на месте дрогнув, но не сдавшись своему страху, не покорившись врагу. Шаги не обнаружили своего обладателя, возможно часовой свернул в другом направлении, или им обоим послышалось, хотя это совпадение совсем уж невероятно, но расправа миновала Эрика на этот раз.
— Меня поймали на границе. Зовут Даниэль, что ещё тут скажешь? Мариновали на допросах, а потом притащили к главному. Хороший он собеседник. Хотел, наверное, стать врачом, да вот со скальпелем у него работа не очень ладится. - Джеймс усмехнулся: классическая легенда о поимке на границе работала всегда и со всеми. Массовые бегства евреев, да и не согласных с политикой Верхмата жителей Германии от одной страны к другой в поисках лучшей жизни были повсеместны по Европе, беженцев ловили десятками, особо буйных или тех, что были в розыске передавали с рук на руки и многие из них в итоге оказывались в лагерях. Такая история никого не удивляла и в отношении военных американцев, которых сотнями брали в плен и десятки которых после сбегали, бродя где ноги идут, пока не натыкались на союзных или вражеских солдат. Лишенные документов они назывались любым именем, и никто не проверял откуда они взялись, как их зовут, и откуда сбежали, это было удобно, когда необходимо внедриться куда-то, и Ревущие часто пользовались такой информационной путаницей для выполнения различных заданий.
Эрик даже не улыбнулся, когда Барнс пошутил про скальпель, и солдат сделал вывод, что парень либо не понял его шутку, либо отказывался демонстрировать хоть каки-то позитивные эмоции, потеряв всякие воспоминания о том, что такое юмор. Тонкая полосатая мешкообразная тюремная форма висела на мальчике, а ввалившиеся щеки подсказали Джеймсу, что он тут далеко не первый день, и что голодом его морят с особым усердием.
— Меня держали там пару дней назад. - Барнс неопределенно кивнул головой в сторону длинного коридора, где располагалась камеры других заключенных. 
— Но когда спустили с верхних этажей, после визита, там уже было занято. Это особый отсек, верно? Тут держат максимум по два человека. - в других камерах, как правило, держали гораздо больше людей. Джеймс не был уверен, что эта информация поможет ему хоть как-то, но Эрик был единственным человеком, способным дать ему хоть какую-то ясность в отношении того, что тут происходит. Барнс подозревал, что он оказался тут с определенной целью, но если его содержание тут ещё можно было объяснить подходящей кандидатурой для опытов, то что тут делал совсем юный парень? Долго на разделочном столе ему не пролежать..

Отредактировано Bucky Barnes (2018-09-25 18:17:24)

+1

5

[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/Untitled-1.1536830825.png[/icon]
Макс машинально проводил взглядом взмах рукой Даниэля, веря всему что он скажет. Потому что он уже не знал во что верить, а если не верить вовсе, то как дальше держаться? Он даже не знал почему решил, будто Даниэль американец. Может англичанин, а может любой другой иностранец, знающий английский. Говорил просто Даниэль по-особенному, громко и зычно, с акцентом, прямо как американские солдаты, даже улыбался так же. Смело, с вызовом. Совсем не похож на русских. Хотя и их Макс видел мало, всего одного, паренька из соседней камеры. Неделю назад он перестал подавать голос, и Макс очень старался не думать о том, по какой причине его редкий собеседник замолчал. Сергею было пятнадцать. Он рассказывал невероятные истории про бесконечные поля пшеницы, спелые яблоки и парное молоко. Макс думал, что такое молоко очень невкусное, у них не было скота в хозяйстве, да и вкус молока он уже успел забыть. Но Сергей уверял что лучшее прямо сразу, только желудок может свести. Много переговариваться им не давали, солдаты стучали прикладами по дверям и обещали лишить пайка, да и Сергей плохо знал немецкий, но вот на русском ругался часто. И выглядел плохо. В последний раз совсем серое лицо, бескровные губы, красные глаза. Макс догадывался что рано или поздно для Сергея это кончится плохо. Русский паренек умел слышать на очень дальних расстояниях. Он рассказывал, что слышит, как дышит и ходит Шоу на верхних этажах, как переговаривается с персоналом лагеря и солдатами. Всех слышал. Так Макс мог узнавать, что происходит за стенами его камеры, а не только в те редкие моменты, когда его выволакивали в полуобморочном состоянии окуная лицом в снег. Шоу это называл «прогулками на свежем воздухе». А у Макса от таких прогулок здоровенные синяки на ребрах, от пинков прикладам винтовок, потому что, не смотря на то, что ему едва ли было одиннадцать, они все равно почему-то его боялись. Но «слышал» Сергей тоже не всегда, волнами, может потому и…замолчал.
- Макс Эйзенхарт, - Мальчик слабо улыбнулся, пробуя хоть как-то походить на обычного человека. Точно, вот оно, мама говорила об этом. Несмотря ни на что, Макс, старайся быть добрым человеком, и бог тебе обязательно ответит. Макс не понимал, как может ответить тот, кто скорее всего не существует? В него верить было особенно сложно, с каждый днем Макс и в себя то верил меньше всего.  Но все равно держался, из-за какого-то почти глупого упрямства, хотел быть нормальным хотя бы ради себя. Думал, еще может же.
- Здесь держать всех, кто уметь что-то. Вы…ты…Даниель, ты же тоже что-то уметь? Герр Шоу поощрять если ты что-то уметь. Что-то особенное. Чем больше уметь – тем дольше жить, - Здесь очень быстро стирались границы возраста и всякого воспитания, он быстро забыл как обращаться к старшему, хотел сразу стать ближе. На лице мальчика несмело появилась робкая улыбка, и серый взгляд стал особенно чистым.
Максу не показалось и странным то, что Даниэль ничего не знает. Он сам долгое время не мог понять за что его перевели в эти камеры и почему сам Зондерфюрер Р Себастьян Шоу занимается лично им. За какие грехи? Из-за покорёженных ворот? Максу казалось все что он сделал, это не дар, а настоящее проклятие, и только из-за него вся его семья попала в это ужасное место. Улыбаться сразу перехотелось.
- Я плохо уметь то, что надо ему. И я…еврей, - Макс опустил взгляд, будто чувствовал себя виноватым. Сразу перед всеми. Отцом. Себастьяном и мамой. Перед ней особенно, из-за того, что он так плохо старается им не дают увидится, а ведь она наверняка волнуется. Максу еще хотелось верить в то, что с ней все будет нормально. Даже если с ним нет. Наверное, у него стал слишком пустой взгляд, американец вдруг зашевелился, попытался даже привстать на локтях, что-то сказал, но Макс его не услышал. Только вздохнул шумно и подполз ближе, пытаясь рассмотреть в темноте камеры остановилась ли кровь.
- Извини, - Это был слишком долгий день. И даже не смотря на легкий страх, что Даниэль все еще может оказаться каким-нибудь шпионом Шоу, Макс понимал, что долго не продержится. Спать хотелось все сильнее. В голове мелькнула мысль что спать вдвоем теплее, чем жаться к холодным стенам камеры, но мальчик тут же устыдился этой мысли. Даниэля он не знал. Он случайный пленный, которого посадили к нему в камеру, потому что мест не хватает. Он ранен, ему нужен покой, а не несмелое лепетание ребенка, который не знает на что ему надеется. Где-то под бескрайним пепелищем в его душе иногда мерцала надежда. Надежда!... Где ему удастся освободиться и от кошмаров, и от Шоу, и даже маму с отцом забрать. Только с каждым днем все эти мечты таяли, как капли на солнце, вся тяга к желаниям покрывалась тонкой паутиной сомнений и безысходности. С этим Макс еще мог бороться хоть как-то, но когда Шоу стал морить его голодом, сопртивлять стало сложнее.
- Герр Шоу думать, что голод мне поможет раскрыть умение. Но я пока не мочь ничего сделать с der Münze, только чувствовать ее. Как эта дверь или замок, - Макс указал пальцем на чугунные засовы и саму черноту тяжелой двери, вздохнул и несмело еще ближе подполз к Даниэлю. Рядом с ним хотя бы сидеть было теплее. А ведь странно, чужак должен был вызвать в нем опасение и враждебность, хоть что-нибудь, а он сразу так кинулся ему помогать…Это все мама. Или усталость. Или все вместе.
- Ты давно быть на улице? Там…много солдат? Может ты и моя мама видеть, - Глаза против воли слипались. Он хотел расспросить Даниэля обо всем, пока сможет. А вдруг он видел не только женские бараки, но и других рабочих? Может и отца? Макс не заметил, как потер глаза, потом покачнулся и лег на пол рядом, думая, что просто рассматривает профиль американца, удивляясь тому, как свежо он выглядит не смотря на то, что ранен. В голове плыли мысли о тете, жаль что они погибли при бомбежке. Тете бы Даниэль понравился, он умел шутить даже в самой паршивой ситуации. Но Максу смешно не было, его тетя считала слишком угрюмым и дурным мальчишкой….
Когда мысли перестали оформляться во что-то связное, Эйзенхарт уже спал, не замечая, как прижимается к боку совершенно чужого человека, и нервно кусает ткань грязной робы, есть хотелось даже во сне. Он даже близко не мог представить, что здесь где-то рядом находятся американские солдаты, которые, быть может, могут их спасти.

Отредактировано Erik Lehnsherr (2018-10-08 23:42:48)

+1


Вы здесь » Marvel Pulse: Feel the Beat » Foretime » [15.1.1943 - 2.2.1943]: [И кончится время, а вместе с ним пустота]